ГЕННАДИЙ УРАКОВ

ТЕПЛО ЗЕМЛИ
Стихи из книги

РУДОВОЗЫ

                         Брату Эдуарду

Они стоят не в гаражах,
Впитав а себя морозный воздух.
Как трудно сделать первый шаг
В карьер
Остывшим рудовозам!
Потом,
С натугою ревя,
Ползут машины серпантином.
Несут «БелАЗы» на бровях
Свои отметки и седины.
Лишь ворон закричит: «Куда?» —
Крылами задевая поле,
А в кузовах руда, руда
Блестит, пак лунное осколье.


О КАРЬЕРЕ

В степи висит туманец серый,
Но... мирный взрыв — и нет химер.. 
В карьерах делают карьеры. 
Не знаю лучших я карьер.


КРАНЫ

Краны!
Краны!
Вытянув шеи,
Поднимаете вы ковши.
Вот когда понимаешь движенье
Человеческих рук и души!
Вот когда понимаешь синтез
Силы мускулов и ума...
Ходят краны под небом синим
На железной ладони КМА.


СТРОИТЕЛЬ

                       Брату Анатолию

Сон валит и внезапно, и мгновенно.
Звезда, у изголовья покружи!
Тогда увидит он ребят из смены
И в розоватой дымке этажи.
Друзья, 
В бытовке
Сняв нейлон моднячий,
Уйдут туда, где плиты и бетон.
Какое утро! И какой удачей
Дохнул
Рудой груженный
Эшелон!
Потом увидит солнце. Как подсолнух,
Оно на кране празднично висит. 
И кажется, у древнего Оскола
Всё сбудется, ты только попроси.


ЧЕТВЕРГ

Притих карьер коричневый.
Дорог пустует нить. 
По графику обычному
Готовят аммонит.

Тревожатся замужние,
Глядят из-под руки;
Сегодня боги мужества —
В карьере — взрывники.

Любой при встрече: «Здравствуйте!»
А кто давно знаком,
Поздравит с датой красною —
С горячим четвергом. 

В шурфах — расчеты нужные.
Тревоги — высоки.
Сегодня боги мужества —
В карьере — взрывники.


БЕРЕГА

Не луна, а лишь малец
Светит — рожки желтые. 
Ах ты, речка Осколец,
Берега тяжелые!
Кони грели здесь бока,
Кони князя русского.
Сколько знали берега
Яркого и тусклого!..
Укрывались берега
Растуманным пологом.
Песни слышала куга
Первого геолога.
Птица плакала: «Тону!» —
Кровь на водах кружевом.
Танки прусские в войну
Вашу грудь утюжили.
Все вы знали, все смогли,
Гляну — и в восторге я!
Рудный айсберг из земли
Выплыл вдруг в историю.


ДЫМОК

                    Брату Владимиру

В приоскольской степи —
Необжитый дымок. 
Он немного продрог,
Под дождями промок. 
Он над нашей палаткой
Витает птенцом,
Улыбается розовым
Детским лицом. 
Но геологи знают,
Что в этой степи
Скоро скрепер
Своими костьми заскрипит.
Скоро башенный кран,
Озираясь вокруг,
Будет чутко ловить
Кирпичей перестук.
И над степью взлетят
Голубые дымы... 
Мы сидим у костра, 
И беседуем мы.


ПИСЬМО

                    Сестре Октябрине

В горняцком городке, где все пропахло
Надеждами, прогнозами, рудой, 
Я памятью о юности распахан, 
И я размыт иртышскою водой.

Какая ночь! Гудит осенний ветер,
Со свистом разбиваясь о металл.
Звезда сверкнет скупою сигареткой,
Как будто подавая мне сигнал. 

А я письмо твое разглажу нежно
И в детство босоногое пройду.
Рассыплет Тара жаркие орешки.
Когда я в землянику упаду...

Век строек уникальных и трансмиссий
Нас разделил, нас просто разметал. 
В каких местах, в каких я только списках
Ни значился, ни жил, ни обитал!

Вот и теперь, осевши на Осколье, 
Я заболел железною рудой. 
И чья-то неудача больно колег, 
И чья-то боль во мне сидит бедой.

Твое письмо!.. Как клевером пахнуло!
Как хвою занесло издалека!
Рука отца, она давно уснула, 
Но будто на плече его рука.

Сестра моя!
Я этой мочью понял,
Что нежность — человеческий родник...
Я этой ночью вновь иду по поймам,
Где свищет детства радостный кулик.


РАДОСТЬ

Я посею радость на рассвете
За развилкой полевых дорог.
Через день в степи отыщут дети
Маленький загадочный цветок.

И они замрут над этим чудом,
И услышат звон своим чутьем.
Песня, что ли?
Песня? Но откуда?
Песня вдруг взлетит за окоём.

Сколько петь?
Не знаю!
Быстротечен
Жизни человеческой глоток...
Слышите, как степью бродит вечной —
Маленький загадочный цаеток?


ГРАЧИ

Ночевать улетают в горы грачи
И гнездятся а щелях скалистых.
Спят спокойно там птицы, как на печи.
Что им снится?..

Может, снится им дым весенних берёз?
Может, снятся берёзы кипящие?
Вы мне снились, когда я в сиротстве рос.
Птицы спящие!

Вы мне снились, когда в блиндаже глухом
Окликали меня разводящие.
Спите, птицы, я с вами давно знаком,
Птицы спящие.


ХЛЕБ

Голубеют ещё перелески.
Солнце к травам пришло, как посол.
Поклонюсь я знакомому месту.
Поклонюсь тебе, Старый Оскол.

Поклонюсь я твоим хлеборобам.
Постою у знакомой воды.
Хлеб иным — магазинная сдоба,
Хлеб другим — на ладонях следы.

Хлеб беречь — это долг и обычай.
Хлеб взрастить — это подвиг скорей...
Я и сам добрый колос пшеничный
Прикрывал плащ-палаткой своей.


* * *
                        Брату Сергею

Есть родина у меня:
Городок тесовый в Сибири.
Не чувствую я средь дня,
Как тянет в звенящие шири.
А ночью,
Когда светляки
Зовут в знакомую рощу,
Разлука всплеснёт, как кит,
И парус странствий полощет.
Я правлю сердце туда,
Где затерялась Тара.
Минуя все города.
Везу сыновний подарок:
Стихи
И седин зазимок...
Доплыть,
Не проплыть бы мимо!


ДЕТСТВО

Не в Кызыле, а чуть пониже
Жил мой дядька, капризный и рыжий
Он, поглаживая кота,
Говорил мне:
— Ты сирота!
Я тебя кормлю и пою.
Ты живешь, сирота, как в раю.

Я смотрел на гусей перелёт
И запутывал перемёт.
Дядька брал сыромятный ремень
И кричал мне: «Выпорю, пень!»

Он ремнём стегал племяша,
Но молчала моя душа...
Я однажды из хижины той
Убежал раскаленной тропой.

Я бежал, и слепой валун
На пути вставал, как колдун.
Филин ночью так хохотал,
Будто кто его щекотал,..
Умер дядька.
Не слышу гусей...
Только тянет на Енисей.


КУСОК БИОГРАФИИ 

                        Брату Герману

На шиверах судьба мотала
И с топором вела в тайгу,
А мне всё было мало, мало —
Плоты гонять и спать в стогу,
Искал звезду?
Да нет, но поиск,
Но искушение судьбы —
Затягивали туже пояс,
Необжитой искали быт.
Передвижение в пространстве?
Да нет, следы вели туда,
Где сверстник поднимался рано,
Где был костёр или руда.
Призывы? Лозунги?
Пожалуй!
Ведь это наш духовный дом...
Всё начинается с причала!
Всё начинается трудом!


ПРОХОРОВСКОЕ ПОЛЕ

О чём поёт птица над этим полем?..
О брачной радости и о росе...
Благословляю, Россия, рассвет
И воспеваю рабочий полдень.
Ты, поле, не просто кусок чернозёма
На этой желанной одной шестой.
Я сам себе крикну: «Послушай! Постой!
Пчела гудит? Гудит ли позёмка?
Иль это память моя загудела?»
А в поле пирует хлебный настой.
И вновь я шепчу: «Послушай... постой...»
Вот колос литой, а вот мрамор белый,
Вот колос!
Пусть срежут пахучий колос,
А обелиску стоять и стоять.
Придет к обелиску павшего мать
И тоже услышит гуденье, как голос,
«Да что же такое? — спросит она. —
Пчела гудит? Метелица ль воет?»
Скупою слезой обелиск умоет,
Нальет старику, вернувшись, вина.
И всё?
Нет, не всё!
Гудит это поле
От гнева и хлеба — память... Труба...
Здесь, может, России решалась судьбе
И поле страдало великою болью.


РОДНИК

Помню:
Бился родник отличный.
Я поил в роднике коня...
Тында,
Тында,
Соком брусничным
Ты поила в детстве меня.
Валуны,
Накалённые солнцем,
Грели тело моё — не дрожал,
А внизу — распластанной сёмгой
Золотистый распадок лежал.
Я чернику таскал в корзинах
И в детдомовский нёс котёл.
Мне за это
Гуляш лосиный
Повар часто ставил на стол.
Мы ночами
С приятелем Кешкой
Фантазировали — о-ё-ёй!
Мол, ходить по земле не пешим,
А на поезде мчать — стрелой.
Кешку пуля взяла под Ахтыркой,
Не щадила война и меня...
Тында,
Тында,
Живу я, настырный,
И пою в роднике коня.
Тында,
Тында,
Хвойные веки
Как ты вскинула — это мы:
Дети мужества,
Дети века,
Дети чистой русской зимы!


КАЮР

Я вспомнил о каюре Тимофее,
Когда шептало море мне рассказ,
Он мог бы на собаках до Бомбея
Домчаться,
Дай ему лишь снежный каст.
Он знал дымки таинственных факторий,
Во льды был вхож,
Как в сельский клубный зал.
Когда ветра ревели жутким хором,
Он преспокойно трубочку сосал.
Он говорил:
«Стоянку,
Брат мой
Генка,
Вожак всегда найдет своим чутьём...»
Мы мчались!..
Вот и люди!.. И олени...
Мы в чуме чай густой, как деготь, пьём.
И хоть каюр хвалил собак дотошных
И песню о собаках горячил.
Сам Тимофей
Повадки снежных крошев
По всей Чукотке тонко изучил...
Я вспомнил о каюре Тимофее,
Когда шептало море мне рассказ...
А судно шло к далёкому Бомбею,
И белый корпус судна в море гас.


МОГИЛА ГРИНА

Могила Грина!..
Кто положит розы,
Кто постоит и тихо удалится...
Над прахом мудреца несутся грозы,
Чтоб где-то бригантинами разбиться.


ТЕПЛО ЗЕМЛИ
Поэма

1.

У истории судьба:
Новое колосится.
Заходила голытьба, 
С красным бантом носится.
Куры тощие у хат
Выкрикам не рады:
«Эх, под крышу петуха
Коробкову-гаду!»
Верховодит босячьём
Федька Губин рьяно. 
Он плюёт через плечо, 
От усердья пьяный. 
Он трясёт в руках замер: 
К Коробкову прётся. 
И плечом костлявым — в дверь!
Аж из кожи рвется.
Вышел хмурый Коробков:
«Граждане! Не можно...»
«Ах, ядрена шиш, каков!
Ах, какая рожа!»
Федька босыми сучит. 
И декретом машет.
Обвиняемый молчит, 
В праздничной рубашке.
Закричи — конец всему.
Промолчи — трусливость. 
«У меня болезнь в дому.
Где же справедливость?
Дочка хворая лежит,
Пощадите, люди...»
И щека в слезах дрожит.
Федька буркнул: «Будя!
Расходитесь, мужики, 
Мы ишо нагрянем.
Пригласишь на пирожки
Али там на пряник?..»
И толпа: «Ха-ха, ха-ха!
Ай-да Федька Губин!..»
Коробков стоит — брюхат
И сжимает губы.
Где ты, время?
Врезал б враз
Наглецу по харе. 
Да пробил, долдонят, час
Этих пролетарий...
Уходили!
Федька: «Я!
Заведу корову...»
Коробков
Как кость стоял
На крыльце дубовом.
«Чикнуть надо бы Губу! —
Буркнул он сердито. —
В комиссарскую судьбу
Лезет, неумытый. 
А давно ль батрачил, пёс?
Вот такая пешка —
Чепуху однажды нёс:
«Люба ваша Стешка!..»
Хлопнул дверью Коробков:
Звякнули засовы.,.
Конюх вывел рысаков,
Купленных в Ростове:
«Может, больше не поить?
Может, не кататься?
Федьку Губина сгубить
И к батькам смотаться?
Федька — вечно на пути!
Стешку?
Накось, эту!..»
Конюх фигу покрутил,
Выругался метко.

2.

Была черемуха в ту ночь
Такая раздурманная,
Что Стешка — Коробкова дочь —
Была от счастья пьяная.

Ах, как черемуха цвела!
Как взрывом чувств окутало!
Трава опутала тела
И судьбы их опутала.

Потом решили: «Убежим!»
Потом такое грянуло,
Что задрожали этажи,
Сполохи забагрянились.

Отец закрыл ее на ключ,
Кровиночку, любимицу.
«Папаня, ты меня не мучь!» —
Заплачет, в ноги кинется.

Слетел румянец с белых щёк, 
У губ легли морщиночки.
Настанет ночь — тоска сечёт,
Всё плачет о судьбиночке.

А Федьку подхватил порыв:
Снует — речист и жилистый. 
На сходке: «Создадим актив
И прочую там силищу!

Господ — под корень! По носам!
Под мушку толстосумие! 
Я первый запишуся сам,
Ну, в как ее, в коммунию...»

Он вшей кормил и воевал
Там, где болота пинские. 
И сельский люд за ним вставал
И верил в цель единую.

3.

Глухая ночь. И соловей
Такое вытворяет,
Что душу вынимает, змей, ,
И оземь ударяет. 
Не спит сова, 
Не спит лиса.
Родник в низине бьётся.
Скользит тихонько кто-то в сад. 
К окну уже крадётся,
Обрез на Федьку наведён:
«За Стешку, не за кралю, 
Ты чинно будешь погребён,
Товарищ пролетарий...»
И выстрел!..
Забрехали псы,
Зацокали подковы.
Пять раз ударили часы
В усадьбе Коробковых. 
А конюх — на Корочу гнал 
Подседланную лошадь. 
Он думал:
«Федьку — наповал!..»
И мял в кармане гроши. 
Не поскупился Коробков,
Сказал: «Черкни лишь — ревность!
Скачи потом — и будь таков!
Спасибо, брат, за верность...»
Побила Стеша окна все:
Почуяла неладное.
Босой бежала по росе,
Лохматая, нескладная.
Вот хате Федина...
Народ... И чье-то причитание.
Лежал на лавке он, а рот —
Кривился от страдания.
Она упала перед ним,
Обвенчанная страхом:
«Мой милый, как ты мне любим!..» —
И корчилась на плахе.

4.

Двадцать пет прошли, как сон,
Как счастливый выдох. 
— Эй, товарищ Эдисон,
Разводную выдам! 
Ты на этой буровой
Забываешь Стешку.
Побродить бы нам травой,
Поваляться, леший...
Губин, радость затая,
Обнимает Стешку: 
— Дорогая ты моя!
Мой листочек вешний!
Где рюкзак?
И спички где?
По воде тоскую.
Рыбный клад открыл мне дед:
Удочки возьму я...
Плёс под солнцем,
Ивнячок.
Поплавки сверкают.
Озорной её зрачок
Жутко привлекает.
Повернул к себе лицом
И глаза целует. 
— Скоро станет сын отцом:
Бабку дед милует...
И смеется Стешка так,
Как смеялась в девках. 
А ведь жизнь была — барак. 
Не еда — отсевки.
Были ночи и врачи, 
И сама лечила.
Как учился он — молчит:
Стешка всё учила! 
А потом он — в мастера!..
«Вы совсем не хрупкий.
Есть в вас сметка. Очень рад!..
Академик Губкин
Руку Федора пожал.
Вот была награда!.. 
Не рыбалка хороша —
Посетила радость.
Проплывают облака,
Будто птичьи перья. 
И бежит любви река
Сквозь святую верность.

5.

Я знал тепло и доброту людей,
Тепло костра, тепло сибирской печки, 
И оклик тёплый странных журавлей, 
И даже теплоту обычной свечки. 
Но есть святая теплота земли,
Где вырос ты, где мчалось босоножье.
Вот нет ее — душа твоя болит, 
И тяжелее жизни бездорожье.
Все Губин знал и крепко дорожил
Своим причастьем и к труду и к схватке.
Здесь Федькой был и Федором он жил.
Здесь он бурил и здесь он жил в палатке.
Пока стоит не рудник — рудничок: 
В мартены потекла рудинок пища. 
Но день придёт: рудник тряхнет плечом
И в эшелоны потечёт рудища. 
Но день придёт! 
Но этот день придёт,
Когда двух шахт нам будет очень мало.
Войдёт бурильщик в толщину пород,
Взорвёт хребты магнитных аномалий.

6.

Вода — исток!
Вода — исток
Всей жизни человечьей.
Природа делает бросок
От моря иль от речки. 
Но вот вода шумит — беда.
Уклоном скачет, махом.
Бледнеет Федор, только: «Да!»
Залило горло шахты
Приказ!
Гудит уже война
Не где-то, а в Полтаве.
«Вставай, страна! Вставай, страна!..»
Ветра запели в травах. 
Ни грамма злобному врагу
Железа из-под Курска.
Надземье шахт шахтёры жгут:
Огнём горит фактура.
Будь жив помещик Коробков,
Плясал на пепле б бесом... 
И кров родной уже не кров, 
И жизнь без руд — довесок. 
Но есть священный гнев в груди, 
И есть ещё отмщенье...
Война! 
А что там впереди?..
Что?!
Смерть иль возвращенье?

7.

Вернулся Федор без ноги
Домой с войны последней. 
А жизнь — совсем не пироги. 
В колхоз избрали предом... 
Но набирался сил народ,
Ломал нужду и прозу.
Такой уж наш славянский род:
Садить вокруг берёзы,
Пахать и стройки поднимать,
Рудник раскинуть мощный... 
У нас — одна Россия — мать, 
А с матерями — проще.
Они врачуют и ворчат. 
На как-то здраво, любо.
Благословят своих внучат
На стройки, чмокнув в губы... 
Я был на митинге одном 
В карьере Лебединском.
Оратор что-то был знаком,
Погладивший седины:
«Война — урок.
Какой урок! 
И людям всем — уроки.
Вот почему возводим ГОК
И говорим о ГОКе. 
Я, старый мастер-буровик,
Скажу всем откровенно:
Вы, молодость, — эпохи лик!
Трудитесь дерзновенно!
Земля несёт тепло своё, 
А разум — человеки...»
Рудник — живёт!
Рудник — встаёт
Звездой
В железном веке!

Губкин — Белгород,
февраль — август 1975


Источник: Ураков Г. С. Тепло земли. Стихи, поэма. Центрально-Чернозёмное книжное издательство, Воронеж, 1977. Стр. 3-30

На страницу автора

Наталья Крисанова, Виталий Волобуев, подготовка и публикация, 2025