ГЕННАДИЙ УРАКОВ

ПЛЫВУЩАЯ КОЛЫБЕЛЬ
Из книги «Плывущая колыбель» (1995)

                 «И спросила Мария у ангела: как же это произойдет,
                 если я еще не замужем?..».
                          Евангелие от Луки, гл. I.

Июльское утро вплывало в погасающее подзвездье тугими крыльями. Всюду, куда ни прикасался взгляд, стояла такая тишина, что создавалось впечатление — все онемело, все застыло, все наглухо заколочено большими гвоздями в огромный ящик. Но вот пискнул ранний куличок, плеснулась большая рыбина, и зашелестели кувшинки у берега. Небосклон будто покачнулся, будто накренился, и гаснущие звездочки заморгали, словно бы смущаясь, словно бы в чем-то виноватые.

Подул от реки легкий ветерок, прошелся морщинками по глади реки, и маленькие волны захлопали по сырому песку, по россыпям галек и по гибким стволам краснотала. Воздух как бы разрядился, словно кто-то задышал огромной грудью. Мария, зачерпнув воды в ведро, улыбнулась. Ей на взгорок сразу расхотелось подниматься, почему-то родная калитка отодвинулась туда, ближе к лесу. Она поставила ведро, приподняла подол платья и вошла в парную воду.

«Господи, — думала она, — много ли человеку надо?.. Вот подул легкий ветерок, вот запахло водой и зреющим рогозом, вот покатились звездочки с неба — и тебе хорошо!».

Так она стояла и стояла. Ни о чем не думая. Ничему не предаваясь. Все входило в ее тело, в ее душу: и этот свежий воздух, и аромат трав, и вода, и уходящая ночь. Потом, вспомнив, что надо напоить телка-губошлепа и выгнать корову, чтобы та не опоздала в стадо, подхватила ведра. И в это время почти к ногам приткнулась небольшая лодочка, вынырнувшая из-за поворота. Все так же было тихо, всё так же почти неслышно текла речка Малютка, все так же лепетали на своем языке кувшинки, но какой-то тревогой повеяло от старенькой посудины, на дне что-то белело — какой-то сверток.

Мария вошла в воду, нагнулась и услышала писк, который доносился из белого пакета. Сигнал электрички, уходящей, очевидно, в сторону Украины, словно поторопил: «Чего ждешь? Чего медлишь?..» Женщина взяла сверток и осторожно развернула. В нем лежал ребенок: крошечный, розовый.

«О, пресвятая дева Мария, о, Господи, да что же это такое? Да откуда же ты, сердечный?.. Да кто же тебя оставил в ладье?.. Да кому ты помешал?.. Да какая волчица тебя положила в эту колыбель?..» — причитала Самохина Мария. Потом, прижав дитя к груди, она, оставив ведра с водой у берега, ходко пошла на взгорок.

Дома, распеленав ребенка, Мария лихорадочно думала: что делать, куда сообщить и сообщать ли вообще? Да и кому?.. Да и зачем?.. Уж не Господь ли послал ей, не имеющей своих детей, этот дар?.. Так длилось несколько минут. Потом Самохина вспомнила о соседе, который поселился во второй половине дома несколько месяцев назад. Его приняли скотником как пострадавшего, как переселенца из «злачных» мест, но вот беда: живет бирюком, ни с кем близко не сходится, баб — и тех сторонится. А если вырвется свободное время — пьет себе в одиночестве. Вроде бы здоровается, вроде бы дрова помог распилить, вроде бы вежливый, а вот никак не растормошишь человека. Словом, нездешний и есть нездешний!.. Попробуем спросить совета: живем, почитай, через стенку, будто бы не совсем чужие на этом свете.

Мария натянула халат, подкрасила губы и поднялась на крыльцо соседа. Позвонила. Потом еще. Послышались шаги человека, то ли уставшего, то ли еще не совсем проснувшегося.

— Кто там?
— Это я, Мария. Это — Самохина.

Туров открыл дверь, пригладил большой ладонью взлохмаченные волосы и недовольным голосом спросил:

— Ты что это, Мария, такую рань возмутила?..
— Андрей Михайлович, вы уж извините меня, но случилось происшествие. Совет держать, а с кем?.. Уж такое дельце де-
ликатное. Ежели можете, то дайте разговор, а ежели нет — Бог с вами!
— Что стряслось, Самохина?..
— Пойдемте ко мне, что-то покажу.
— Сейчас, вот пижаму сброшу, брюки натяну и приду к
тебе...

Через пять минут Туров вошел к Самохиной, и та, показав глазами на лежащего ребенка, тихо зашептала:

— Вот, в лодке обнаружила... Откуда и чей — Господь ведает... Что делать, Андрей Михайлович?..

Туров не удивился -— словно ничего не сучилось. Он нагнулся над малышом, развернул пеленку и сказал:

— Мужик!.. Ну, заявишь ты, Мария, послушают тебя и определят его в дом малютки. Отвезешь его туда, а грех на душу возьмешь. Кто тебе его простит?.. А никто. Усыновить следует. Может, Всевышний послал тебе ребенка. Чем могу — помогу. Можешь не сомневаться. Только вот когда за воротник залью — такое у меня бывает — тут уж пардон!..

Вот какое событие произошло несколько лет назад на хуторе Нескучном, что лежал на средне-русской равнине, близ речки Малютки.

Теперь автору следует более подробно познакомить читателя со своими героями. Мария Самохина — дочь бывшего бригадира молочнотоварной фермы, бывшего солдата второй мировой войны, кавалера двух орденов Славы. Жизнь так мотала Степана Степановича, что он сначала воевал на своей территории, а потом на Балканах, в составе отряда югославских партизан. Демобилизовался поздно: то «паразитные» проверки на верность Отечеству, то утонули в болоте три колхозные коровы — схлопотал срок, то, выйдя на свободу, первый раз женился не совсем удачно. От второго брака на свет появилась Мария. А жена при родах богу душу отдала.

Поднял Степан на ноги дочь, дал ей среднее образование; определил дояркой, а сам занемог, два года был прикован к постели. Уходил из жизни тяжело и молча. Остались в наследство дочери половина казенного дома, корова, две козы и кот Василий. Как могла, так и управлялась Мария: рук не щадила, с бабами не сплетничала, в депутатах не хаживала. Пристроился к ней один приезжий строитель, походила беременная, а князюшка укатил бог весть куда — сделала аборт. Дитя выкинула, а сама потом прокляла те минуты, когда решилась на это. Потом — к Богу пошла на поклон. Не было дня, чтобы Мария не просила у него прощения, по выходным дням ходила в церковь, что стояла в трех километрах от хутора.

Вот так и жила Самохина. Деньги получала тяжелые: попробуй подоить полтора десятка коров вручную — почти четырнадцать лет — небось, занемеют не только пальцы, а и локотки.

Сосед Марии — Андрей Туров, как я уже говорил, появился в хуторе не так давно. Привез его на ферму сам управляющий.

— Вот, прошу любить и жаловать нового скотника, — отрубило начальство.

Зафиксировал себя начальник и укатил. Кто этот новичок, что за его спиной — никто не ведает. Хутор на отшибе: до Бога далеко, до начальства еще дальше. Потом сельчане вообще успокоились — новичку стали доставлять по почте пенсию, сам он о себе помалкивал. Откуда было знать людям, что Андрей Михайлович отслужил в свое время на Байконуре, возил горючку для ракет, а когда снял погоны — заболел. И довольно серьезно. Жена, промучившись с бедолагой больше года, однажды честно заявила:

— Ты, Андрюха, со своей импотенцией поищи другую, тебе станет лучше и мне полегчает. А то смотришь на тебя — всем вроде бы вышел, а как в постель — зубами начинаешь поскрипывать. Так что, по рукам!..

Туров не обиделся на жену, уехал, мыкался по разным местам, а потом вот сюда прикатил. Дали половину коттеджа, поставили на учет в собесе как инвалида средней группы да еще и работой обеспечили. Живет человек, газету районную читает, порой глушит водкой своё горе, никому плохого не
делает.

О своем родовом корне Андрей Михайлович не вспоминает, потому как все партизанское семейство Туровых спалила война: кого в боях с немчурой, кто ушел к прародителям искалеченным уже в мирные дни. Словом, жизнь хорошо покуражилась. О женщинах и говорить не приходится. Они, как лилии в воде, белеют где-то вдали — в смутных снах да в пьяных иллюзиях.

...Вот помог Туров Самохиной усыновить мальчика, имя ему дали Женя, теперь он радует как Марию, так и его. Андрей Михайлович научил мальчика плести замысловатые корзинки, часто они ходят вдвоем на рыбалку, и в технике весьма сообразительный пацан. Только что пошел в школу, а завуч души в нем не чает: убежден, что из него физик получится. Дай Бог!

Мария с появлением мальчика очень изменилась: стала собраннее, заботливее, как настоящая мать. Как-то в выходной день, когда сынишка ушел за грибами с соседней пацанвой, Самохина долго возилась с двумя полочками, а потом пригласила Турова, чтобы помог.

— Андрей Михайлович, — видя ладную работу соседа, неожиданно спросила Мария, — а ты что, наш женский пол ненавидишь?..
— Как тебя понимать, Мария?..
— Да так и понимай. К тебе никто ее ходит, и ты никуда не заглядываешь.
— Видишь ли, Самохина, есть в жизни вещи, о которых просто молчат.
— Стало быть, ты не бирюк, а что-то у тебя другое.
— Другое у меня — одно, — отрубил сосед, — я просто не способен для постельных утех. Понятно?
— Ну, это уже серьезный аргумент, — согласилась Мария. — Так что же ты, мил человек, завсегда молчал?
— Выходит, мне надо было делать афишу, — вбив последний гвоздь, резюмировал Туров. — Согласись, Самохина, что на такое предприятие необходимо иметь мужество...

Несколько дней соседи не смотрели друг на друга, им было стыдно вспоминать то, что произошло. А через несколько недель Самохина нанесла визит к бабке Василихе в соседнюю деревню и рассказала все, что узнала от Андрея Михайловича. Знахарка приготовила настой и разлила в две бутылки.

— Вот, голубушка моя, первую пусть пьет по рюмочке для очищения организма, а вторую, значит, пусть употребляет, чтобы закрепить в себе силу и уверенность, — сказала Василиха.

Самохина принесла содержимое домой, долго не раздумывая, зашла к соседу и брякнула:

— Не серчай, Андрей Михайлович, а слушай, что я тебе скажу...

И Туров начал пить настой, сначала робко, а потом уж системно, соблюдая все советы. Как-то, увидев Марию в легком платье и осматривая ее загорелые икры, Туров вдруг почувствовал тягу к этой женщине. Она собралась на базар в райцентр, спешила, а Андрей Михайлович будто гипнотизировал соседку, будто внутренне не хотел, чтобы она вот сейчас взяла и ушла на электричку.

— Маша, — буднично сказал Туров, — еще до прихода железки 40 минут, зайди-ка ко мне! Зайди, я что-то хочу сказать.

Мария вспорхнула на крыльцо Турова, решительно толкнула дверь и вошла. Он схватил ее в охапку, повернул к себе лицом и стал целовать: горячо, долго, настойчиво. В нем проснулся мужчина, и это чувство дико будоражило.

— Я тебя никогда и никуда больше не отпущу, — шептала Мария. — Ты будешь сильный, ты будешь дерзкий. Целуй мои груди, Туров, они очень соскучились!..

В тот день Самохина не попала на электричку, ей было все — трын-трава!.. Жаворонки в то утро заливались колокольчиками.

* * *

В школу детей возили на автобусе: это был «пазик», видавший виды. До центральной усадьбы — 10 километров. Шофер Костя Абрамов, три года назад вернувшийся из армии, туда ехал с песнями, а возвращаясь, почему-то всегда молчал. Женя садился рядом с водителем и однажды показал Абрамову шоферское удостоверение, права на вождение и сказал:

— Через два года аттестат зрелости получу и в автодорожный институт попытаюсь поступить.
— Ты парень с башкой, — отозвался шофер, — у тебя должно идти все путем. Садись вот за баранку, а я вроде бы твоим инструктором поторчу.

На повороте они поменялись местами, и Абрамов убедился, как ловко и умело ведет машину ученик. И с того дня стал частенько уступать ему место за рулем. В глазах ребят Самошка, как они его звали, поднялся очень высоко.

...Туров все лето возился с забором, чтобы он окружал весь коттедж. Женя помогал Андрею Михайловичу: оба то стучали молотками, то вкапывали столбы, то пилили и подгоняли доски. Первым присел отдохнуть Туров, потом подошел и сел на чурбан Женя.

— Батя, — не глядя на Турова, неожиданно заговорил Женя, — вчера один пацан странный вопрос задал: «Послушай, Самоха, ты родной или не родной сын Турову?». Что бы все это значило?..

Андрей Михайлович привык, что Евгений уже года два, как стал называть его батей, а вот такого вопроса не ожидал.

Туров растерялся, потом пришел в себя: «Ведь не ребенок уже...» Посмотрел на стройную фигуру парня, большие голубые глаза под черными ресницами. Мышцы вот-вот нальются мускулатурой, ладони, привыкшие к топору и вилам, очень крепкие. Над верхней губой пробивается стрелочка усиков.

— Женя, это, видимо, недобрый человек тебе этот вопрос задал. Лукавый.

Андрей Михайлович пятерней покружил у виска и продолжал:

— Помню, крестили мы тебя с мамой в церкви, а дьяк возьми и брякни: «Сынка свово крестите, а нарекают во свете крестный и крестная. Как понимать-то, коль ты, Мария — Самохина, а он, муж — Туров?». Служитель-то божий, а вопрос у него, прямо скажу, как у следователя. Вот и тот, кто тебя спросил, видно, путает божий дар с яичницей.

— Да я к чему об этом заговорил, батя, — несколько смущенно вновь произнес Женя, — как-то странно все получается. Ты живешь на своей половине, мы с мамой — на своей. До сих пор я почему-то пишусь Самохиным, а мне бы, может, хотелось быть Туровым.

— Ну, Евгений, это дело поправимое, ежели захочешь, то и Туровым назначишься. А вот мама настояла, чтобы ты фамилию деда продолжал. Ведь он был фронтовик, и все такое прочее. Я супротив Марии не пошел и никогда не пойду, потому как почитаю ее женский талант и ясную прямоту...

Женя остался доволен разговором. Они продолжали приколачивать доски, а потом подметали щепка и опилки.

Через несколько дней мать и сын поехали за покупками в райцентр. И в электричке у них состоялся разговор.

— Женя, ты не обижаешься, что я тебя иной раз приглашаю в церковь?..

Сын посмотрел ласково на мать и ответил тихо и убедительно:

— Мам, ты у меня добрая, хорошая, искренне веришь в Господа, ну как я осмелюсь обижаться? Да и должна в человеке сидеть эта вера, должен в человеке быть свой Бог. Вон Сахаров какой ученый, вон какой ум, а веру свою не предал и не продал. Да потому, что ты есть у меня, только потому, я обязан почитать учение Господа Бога.

— Ты знаешь, Женя, я тебе на шею, когда ты был еще совсем крохотуля, надела вот этот крестик, потом его сняла и припрятала, Возьми его, погляди в окно, помолись на холмы дальние и надень на шею. Ты уже большой у меня, скоро вы-летишь из гнездышка и пойдешь своей дорогой. Мы тебя с отцом благословим и всю оставшуюся жизнь посвятим тому, чтобы тебе было хорошо!..

Перекрестившись, Женя быстро расстегнул рубашку, надел на шею серебряный крестик на желтой шелковой нитке, и долго-долго молчал, прислушиваясь, как гулко бьется сердце.

А Мария в это время думала о том, зачем тот, кто оставил ребенка в лодке, надел на его шейку вот этот крестик. Никому она ни тогда, ни позже об этом не говорила.

* * *

Зима разыгралась не на шутку. Морозы для Центрально-Черноземной зоны были сильные. Люди, приехавшие с южных окраин — так называемые беженцы, кутались во что придется: на шеи вместо шарфов наматывали женские шерстяные шали, утепленные полушалки. На фермах снизились надои, доярки то и дело бегали в бытовки греть руки, скотники задыхались от разгрузки кормов, в коровники стало заглядывать начальство. Потом чуток потеплело, повалили снега. Они сыпали беспрерывно, крупными хлопьями. Казалось, снегопаду не будет конца.

Андрей Михайлович, намахавшись на ферме вилами и лопатой, спешил домой, чтобы очистить подворье. Если не успевал за вечер, сгребал снег ночью.

Мария выскочит на крыльцо, крикнет:

— Кончай! Сделай передышку, а то, как бульдозер, свирепствуешь!..

Туров улыбнется из-под усов, тряхнет широченными плечами и пропоет: «Еще не утро! Еще не утро! А уже кукареку...». Знает Мария, что он, пока не выступит третий пот, не бросит
работу.

Слава Богу, вот и пришел в себя мужик! Выздоровел, не
пьет вот уже пять лет.

Подобрала Мария к нему ключи. Никогда ничего лишнего не говорит, умеет слушать мужа, умеет успокоить и приласкать...

— Где ты была? — шепчет Андрей. — Почему тебя долго
не встречал?..

— Господи, спасибо тебе! Сохрани нас еще долго-долго, — крестится Мария. — Андрей Михайлович, голубчик ты мой, я на седьмом небе, я вся как есть врастаю в тебя...

И он верит ей. Может ли такая женщина лгать?

А Мария расцвела: походка завораживающая, бедра ходуном, груди будто налитые, глаза блестят голубизной. Детей вот только за эти годы не принесла. Ну так есть же у них Женя...

Туров глубоко убежден, что тогда сам Всевышний послал им сына. Вымахал парень высокий, почти с Турова ростом, а ведь Андрея Михайловича бог ростом не обидел — метр восемьдесят.

В мае Андрей с Марией обвенчались. На свадьбе было много гостей. Повеселились здорово.

* * *

Получилось так, что младенчество сына — с болезнями, кормежками, бессонными ночами — прошло для Марии вроде и незаметно, без особых хлопот и проблем. А уж когда подрос, когда пошел в школу, Самохина и вовсе горя не знала: уроки мальчик выполнял охотно, помогал ей и по дому, и даже на ферме. И вот Женя сдает экзамен на аттестат зрелости. Высокий, симпатичный — девчонки заглядываются па него, и не по годам очень уж серьезный.

— Мама, — говорит он, — я обязательно поступлю в институт, обязательно получу диплом и вернусь механиком в свое хозяйство! Буду всегда, всегда помогать тебе.

Перед тем, как Евгений собрался сдавать последний экзамен, Мария пошла к вечерней службе. Все вроде было как и прежде: та же тишина в природе, тот же хор, та же мать-Богородица на стене, тот же распятый Христос. Все — так... Но вот в душе Марии ликовала такая жажда очищения: ей хотелось проститься со своими прегрешениями, со своими промахами, исповедоваться до самой сути...

— Батюшка, — шептала она, накрывшись платком, — виновата ли я, что тогда подобрала чужое дитя?..

— Нет, голубка ты моя, нет и еще раз нет, — отозвался поп Зиновий. — Господь всегда видит, где добро, а где зло. Ты, Мария, стала матерью, а матерью стать не так просто. Это великое счастье — взрастить и обогреть детскую душу, поднять человека на ноги и пустить в жизнь человеческую, в плаванье людское...

— Батюшка, — вновь продолжала шептать она, — а своего ребенка я когда-то загубила. Смалодушничала и загубила...

— Простит тебя Всевышний, потому как ты, Мария, перестрадала свое, потому как воспитала и взрастила чужого ребенка, чужую кровинку на ноги поставила...

Мария запалила свечки, подала нищим подаяние, купила Евангелие, которое предложила ей дрожащей рукой старушка, и тихо вышла из церкви. По дороге она вспомнила, что по улице Курской, на отшибе, живет древняя старуха Бабичнха. Никого у ней нет. Коротает она свои дни в одиночестве. Как рассказывают старожилы, всю свою жизнь Бабичиха доила на захудалой ферме коров. Мария не стала стучаться — все равно бабка не услышит. Открыла дверь, и старостью и затхлостью шибануло в нос.

— Мир дому сему! — громко сказала Мария и перекрестилась. — Бабушка, храни тебя Господь, — еще громче, почти закричала она.

— А-а-а? — подставив сморщенную ладошку к уху, не то отозвалась, не то спросила Бабичиха.

— Я говорю: храни тебя Господь, — повторила Мария.
— Хранит, голубушка, хранит, а вот сил, милая ты моя, нетути!..

Самохина и сама понимала, что какие там силы. Полы давным-давно не мытые, печку никто не подтапливает. Она, поставив узелок на стол, затопила печь, подогрела воду, стала мыть пол. Бабичиха бормотала одно и то же: «Вота, Анна, 14
может прикатит из города да и заберет меня... Вота, Анна, прикатит из города и заберет меня»...

Покормив бабку молоком и белой булкой, Мария ушла из хатенки, перекрестив углы и саму хозяйку. Уходя по пустынной улице, Самохина думала о тяжких днях старости, о суетности мира, о его начале и о его конце. Потом, глянув на сидящую старую собаку, почему-то очень пожалела себя, потом Бабичиху, потом всех тех, кто в этом мире страдает. Вокруг чирикали воробьи, потом каркнула ворона и, что сильно развеселило — раскричался петух. Вот она жизнь, вот ее позывные!

* * *

До областного центра добрались благополучно, успешно продали свинину на рынке. А точнее, свежину расхватали. Ни Андрей, ни Мария торговаться не умели. Женя умело рубил мясо, раскладывал на железном столе, а уж мать — торговала. Туров дважды сходил на автостоянку, чтобы проверить все ли в порядке с «Нивой».

Им просто с утра повезло. Первой подошла дама средних лет, одетая несколько экстравагантно.

— Свежина?..
— Она самая.
— А из каких мест?
— Из самых что ни на есть наших, — несколько нервно ответила Самохина.
— Зачем обижаться, — успокоила покупательница. — Ведь из Брянска возят, а там, как вы понимаете, радиация и прочее.
— Да из нашей области! Будете что-то брать?..
— Не что-то, а килограммов двадцать. Правда, муж на своей машине укатил в командировку, но, как-нибудь дотяну: жилье — почти рядом.
— Вы у нас первая, стало быть, как бы добрый вестник, — вмешался в разговор Туров. — Не беспокойтесь, сын вас подбросит на «Ниве». Верно я говорю, Женя?

Тот подхватил мясо, завернул в большой кусок бумаги и велел покупательнице следовать к автостоянке.

— Так вам же платить надо? — спросила она.
— С первой покупательницы не берем, — улыбнулась Мария. — Да и радость у нас с сыном: поступил в автодорожный, у вас будет учиться. Только вот беда: общежитие сдадут только через три месяца, придется где-то снять на время квартиру.

Покупательница быстрым взглядом осмотрела Евгения, видимо, осталась довольна и его красивым видом, и гвардейским ростом, доброжелательно хмыкнула:

— Мы об этом подумаем...

Женя вернулся на рынок буквально через 15 минут. Потом тихо сообщил родителям:

— Ну, мам и пап — это такие хоромы, что мне не приходилось еще видеть за свою жизнь. Комнаты, наверное, четыре... А муж у этой королевы Марго — проректор моего института. Она нас еще раз поблагодарила и сказала, что если квартиру не найдем, то месяца на три можно рассчитывать на них. Я адрес записал на всякий случай...

— Это уже удача, Женя, — обрадовался Туров, — Правда ведь, мать?
— Правда-то правда, вот только чем-то эта, как выразился Евгений, Марго, мне не понравилась.
— Обычная женщина и обычная самоуверенность, — успокоил жену Туров. — Так что не надо клеить ярлыков.

Домой они возвращались веселые, возбужденные. Андрей Михайлович напевал песенки, слегка дурачился, «Ниву» вел Евгений.

Через несколько недель Евгениий Туров уехал на учебу в Белогорск. Пришлось все-таки воспользоваться приглашением той дамы. Ему отвели небольшую комнату, вручили ключ и осторожно намекнули на аванс. Туровы сразу внесли шестьдесят тысяч и, кажется, хозяева остались довольны. С первых же дней Евгений, что называется, стал вгрызаться в программу. Правда, с его способностями можно было и не рвать удила, но он не умел халтурить. Прошел месяц, а квартирант только один раз с глазу на глаз успел поговорить с профессором.

— Как тебе у нас? — однажды спросил Дерюгин.
— Превосходно!
— Ты имеешь в виду жилье или институтские стены?
— И то, и другое, Алексей Алексеевич.
— Ну, Туров, желаю успехов! Вы — оптимист. И это уже хорошо!..

Как-то ранним утром, когда муж и квартирант ушли в институт Апполинария Кузьминична осторожно вошла в комнату жильца Все — чисто. Все — прибрано. На столике аккуратно лежат книги и конспекты. На стене — портрет Хемингуэя, боксерские перчатки, в углу, на обувной полочке, новые кроссовки боксерская обувь. Потом взгляд Дерюгиной вновь упал на стол. Она увидела крестик. Видимо, студент забыл надеть на шею. И чем больше Апполинария Кузьминична вглядывалась, тем все больше утверждалась, что и крестик, и шнурок ей что-то напоминают.

— Батюшки, — тихо шепнула она. — Боже ты мой! Да ведь этот крестик, кажется, я держала в своих руках...

Она тихо вышла из комнаты, ушла к себе в спальню и прилегла. В какой-то полудреме Дерюгиной представилось и то раннее утро, и уходящая электричка, и маленькая лодка, которую она отвязала от металлического столба, и сверток с ребенком, и вот этот крестик. Потом Апполинария Кузьминична стала успокаивать себя: ну, было такое, ну была студенткой, ну была растерянной, ну связалась случайно с продавцом, ну забеременела... Но спокойствия все это не приносило... Она с нетерпением ждала постояльца, нервы ходили ходуном. Вечером, как только Евгений переступил порог, Дерюгина спросила:

— Женя! А вы коренной хуторянин? Вы абориген тех мест?..
— Конечно, Апполинария Кузьминична. Я из тех самых мест, из того хутора, из того коттеджа, с той речонки. А в чем
дело?..
— Да я просто так, — вроде бы смутившись, ответила хозяйка. — Мне как географу весьма любопытно...

Белгород – Чугуев 1994-1995

Источник: Ураков Г. С., Ураков Н. Г. Плывущая колыбель. Белгород, «Крестьянское дело», 1995. Стр. 5-17

На страницу автора

Наталья Крисанова, Виталий Волобуев, подготовка и публикация, 2025