ГЕННАДИЙ УРАКОВ

БЕЛАЯ КОЛДУНЬЯ
Из книги «Плывущая колыбель» (1995)

Зельма проснулась рано. В маленькой комнатушке стояла такая тишина, что она явственно расслышала, как где-то на кухоньке, под печкой что-то осторожно грызет мышка. Девушка подошла к окну и раздвинула шторки. За стеклами стоял туман. Он был такой плотный, что в нем, казалось, запечатлены были яблони, сарайчик и вся утварь.

Во вторую комнатенку она не хотела идти: все там напоминало об умершей месяц назад матери. Тогда в медицинский техникум пришла телеграмма, что ей, Зониной, необходимо выехать в Столбовку. Зельма знала, что мать очень сильно простыла еще в феврале, несколько недель отлежала в больнице, а уж потом за ней приглядывала сердобольная Клавдия Николаевна. Медицинская сестра Хватова жила на соседней улице и оказывала всяческую помощь старухе — то ли за ее доброту, то ли за то, что та научила ее в свое время замечательно вышивать.

...На похоронах Зониной почти никого не было: жена врага народа, посаженного в тридцать седьмом, а потом расстрелянного — шутка ли?.. Да еще муж был немец, да еще всю жизнь, почитай, оттрубил счетоводом на спиртовом заводике, где до революции хозяйничал тоже немец. Много горя хватили они с матерью, Лукерьей Андреевной, уехав из бывшего районного центра под Курском. Даже фамилию мать сменила: стала писаться не как прежде — «Штольц», а на свою девичью.

Еще при жизни Лукерья часто говаривала дочери:

— Крошка моя, мой маленький комочек, отец твой был честнейший человек. Я его очень и очень любила! А что был немец, так ихний род еще при матушке Екатерине служил российскому государству...

Зельма знала, что два ее старших брата затерялись где-то в геологических партиях, связали свою судьбу с северными широтами. Ни слуху, ни духу! Вот и перебивались они с матерью как могли. В свое время, когда в райцентре Каменском
в их сторону часто тыкали пальцами: «Они из семейства врагов!» — мать не выдержала и уекала в Столбовку. Там они купили старый домишко, и потекла у них замкнутая, почти оторванная от людей жизнь.

В медицинский Зельма прошла без труда. Она с детства усвоила, что надеяться не на кого. Хорошо изучила латынь, к тому же прекрасно разбиралась в травах, умела делать настои. И соседи пользовались ее услугами. Может, за это и прозвали ее «колдунья». А точнее, «белая колдунья» — девушка была стройная, гибкая, длинноногая, белокурая, тихая, замкнутая. Бывало, забежав в их хату, кто-нибудь из баб интересовался:

— Лукерья, твоя дома?
— Дома. А что?
— Да Ванятка приболел, заходится кашлем.

Зельма делала настой, и дня через три мальчик уже носился по улице, крича: «Бей белых!».

Вот так и жили мать с дочерью до начала войны.

Из детства Зельма вынесла одно радостное чувство: первую маленькую любовь. Тогда по-соседству жила семья Амелиных. Наум Фролович — начальник милиции — был человеком неразговорчивым.

Всегда строго подтянутый, службу нес исправно, ж:ители его почитали, а кое-кто и побаивался. Хозяйка же Клавдия Андреевна, шустрая и полная женщина с веснушчатым лицом, любила всех поучать и часто говаривала: «Слухайте меня, коль ничего не смыслите!..».

Так вот, у них рос сын Димка. Он был старше Зельмы и часто воровал у них в саду яблоки. Однажды девчонка застала его средь деревьев и укоризненно сказала:

— А вот воровать — плохо!
— Плохо, конечно. Но рази удержишься, если они висят заманчиво, — ответил Димка, ничуть не смутившись. — Скажешь матери?
— Нет. Я ябедой никогда не была.
— Вот и хорошо! — радостно согласился мальчишка. — Ты вот что, Зель, нас, то есть меня, не пугайся. Что чего — всегда заступлюсь!.. И вообще, давай дружить.

С тех пор у них началась дружба. Димка оберегал ее в школе, а Кешке Толстикову даже морду начистил за то, что он дразнил Зельму «дочка врага».

Однажды в школьном саду во время неожиданно обрушившейся грозы они оказались в шалаше, который давно соорудили ребята. Димка широко раскрытыми глазами смотрел на вымокшую Зельму, а та платком вытирала воду с шеи, лица, рук.

— Вот шпарит! — восхищенно произнес Димка. — Все успели удрать, только мы не успели.

Девчонка молчала, робко поглядывая на него. И вдруг показалось ей, что родинка на его правой щеке пульсирует, как бы подпрыгивает.

— Это что?
— Что?
— Она, родинка, как бы прыгает.
— А это от страха! — признался Димка. — Вон как ухает и как блестит.
— Давай я поглажу ее.

Зельма тронула пальчиком щеку. И чем больше она гладила родинку, тем приятнее было Димке. И он, сделав решительный рывок, схватил девчонку и крепко поцеловал в губы...

Это было так давно! Потом они с матерью уехали в Столбовку. В начале войны Зельма неожиданно получила письмо от Дмитрия.

«...Белая колдунья! Ты думаешь, что я забыл твои примочки, когда мне в драке разбили нос?.. Нет. Все помню. Обо всем думаю. Извини, что не давал о себе знать. Целую твои белые волосы. Ухожу в училище. А точнее — уезжаю. Когда-нибудь встретимся. А может, и нет,..».

...Третий год шла война. Его письмо лежало в дневнике. Было не до воспоминаний. Столбовка была в оккупации. Приходилось прятаться: то в погребах, то в соседней деревне, где жила давняя подружка по техникуму. В душе было пусто, вокруг — тревожно. Да и очень голодно.

Лето было жаркое. Хлеба, где они были посеяны, будоражили зазывом перепелок. Люди чуть-чуть вздохнули: кое-где подкапывали молодую картошку, рвали щавель, лук.

В разгар лета в штабе армии, который размещался па Ор-ловско-Курском направлении, шла интенсивная работа по заброске диверсионных групп в тыл немцев, которые успели потешиться над советами после удачного контрнаступления из района Харькова.

Начальник оперативного отдела полковник Кустов, пригласив к себе старшего группы лейтенанта Амелина, был предельно краток:

— Ты из тех мест. В районе Томаровки есть бывшие запасы горючки, надо фрицев подогреть. Понял?
— Так точно!
— Знаешь эти места?
— Почти рядом.
— Ну, с Богом!

Задание тогда десантники выполнили, но напоролись и сами. Их преследовали, и они вынуждены были уходить поодиночке. Дмитрий Амелин был ранен в руку и ему пришлось тайком пробираться в Столбовку. Он еще не понимал, зачем все это?..

Второй рассвет лейтенант встретил у речушки, которая а каком-то километре лежала от цели. И он пошел почти наугад к первому домику. Переложив нож и пистолет на грудь, под десантную куртку, Амелин осторожно стукнул в маленькое
окно.

— Ктой-то там? — послышался старческий голос.
— Бабушка, открой. Я свой.

Хозяйка открыла дверь, уже ничего не боясь, потому что за войну насмотрелась всякого. Спросила:

— Аль наш?..
— Да, — мотнул головой Дмитрий. — У вас где-то Зельма
жила с матерью.
— Да вот, рядышком. Мать-то ейная померла, а Зельму
щас позову.

Через несколько минут в дверях показалась девушка. Это была Зельма! Черный .платок очень старил ее, но в глазах сверкнула молодость.

— Я Дима!
— Вижу! Вижу! — бормотала она.
— Меня зацепила пуля. Я из-под Томаровки. Я десантировался.
— Понимаю! Понимаю, милый!.. Давай я тебя отведу в погреб, подальше от чужих глаз. А бабушка Матрена — свой
человек.

Она обняла побледневшего от потери крови лейтенанта и
тихо вывела во двор.


Источник: Ураков Г. С., Ураков Н. Г. Плывущая колыбель. Белгород, «Крестьянское дело», 1995. Стр. 28-31

На страницу автора

Наталья Крисанова, Виталий Волобуев, подготовка и публикация, 2025