ГЕННАДИЙ УРАКОВ

БЕЛЫЕ КРЫЛЬЯ ЗИМЫ
Повесть

Часть II. БЕЛЫЕ КРЫЛЬЯ ЗИМЫ

Как-то судьба занесла меня на Северный Урал. Сначала я прикипел к небольшому городку Горнозаводску, где оброс друзьями, помещал небольшие репортажи в местной газете а в выходные дни уходил в тайгу и там пропадал до первых звезд. Потом познакомился с краеведом Афанасием Котомкиным, и он сбил меня с насиженного места.

— Пойдем по Чусовой! — налегая на «о» и ударяя меня по плечу, сказал в один из вечеров Афанасий. — Я у свой мадам выцыганю деньжонок, так что месяца на два хватит. Пойдем?..

Я не хотел связывать себя по рукам и ногам чьим-то финансовым опекунством, но предложение было заманчивое. Река Чусовая — жемчужина Урала, так как же не пощупать ее руками, не обласкать любопытными глазами!

Если бы я знал в те минуты, что Котомкпн в близком родстве с Бахусом, что бог вина искренне полюбил русского краеведа то не только бы не согласился на чусовской вояж, а и не дал бы в руки Афанасия свои небольшие денежные сбережения.

Котомкина я потерял на первой же станции, когда мы отправились из Горнозаводска. А когда его через неделю нашел на каком-то кирпичном заводе, то это был уже не Афанасий Егорович, а просто спящий опухший бродяжка.

В этот же день я нанялся лесорубом в одном из лесопунктов и стал энергично махать топором, потому что мой бюджет был равен двадцати рублям. Что касается Котомкина, то он, как я стал понимать, вряд ли когда-нибудь возместит мне вложенные в экспедицию, как он любил называть, тугрики. Зла у меня на него почему-то не было, и я продолжал рубить сучья, а вечерами, сняв небольшую комнатку у иконописной старухи, разбирал дневники капитана Еремина, которые вот уже несколько лет возил в видавшем виды рюкзаке. Постепенно записи Юрия Силыча вновь как бы выстроились в ряд, и я дарю их читателю.


ЧТО ТАКОЕ ТЕПЛУШКА?

Теплушка военного времени — это железнодорожные колеса, обшитые досками, Внутри как справа, так и слева деревянные нары, иногда в два яруса. Окон нет. Хотя не совсем так! Они были, они существовали в образе откидных деревянных форточек где-то вверху. Так называемый дорожный дом солдата скрипел, охал, хохотал, взвизгивал, а иногда его при особенно длинных перегонах, когда паровоз набирал предельную скорость, била лихорадка.

Летом поезда такого назначения существовали почти благополучно. А вот в холода, когда единственная печка-времянка пыхтела посредине товарного вагона, на ярусах шла невидимая борьба за теплый угол. Вчерашний крестьянин, надевший шинель и мобилизованный государством на ратный подвиг, знал что существует взаимовыручка и армейская дружба, но в такой вот теплушке — преображался. В ход пускались локти и колени, причем делалось это, как правило, ночью как бы сквозь сон. Вон тот верзила с вечера был где-то на верхотуре, а утром блаженно возлежал почти рядом с румяной печкой. Вроде бы ничего не случилось, но кто-то поругивался матом в нос, чтобы, не дай бог, услышал старшина: верзила-то вытеснил его.

А старшина Васин, как мы поняли с Витькой, не любил шутить. Сразу же, после первой ночи, он назначил в наряд верзилу. А наряд состоял в том, что весь день дневальный где бы ни стоял состав, выбегал из вагона и собирал вдоль шпал оброненный в разное время уголь. А поскольку роняли во время войны не так уж много угля, то дневальный под вечер рассвирепел и брякнул старшине:

— Я те што, волк аль шатун-медведь из урмана, то туды то сюды? Руки занемели от холоду!..

— Молчать, Грунин! — басом прервал старшина.

Играющие под гимнастеркой мышцы, боксерский висящий подборадок и крепкие полусогнутые по-кавалерийски ноги Васина предрасполагали к демосу, и Грунин вновь трусил вдоль шпал. Когда солдаты поужинали, старшина провел такую решительную ревизию, что все худосочные и маленькие ростом угнездились, как любимчики, у печи, а здоровяки осели на верхних нарах, поближе к стенам. Грунин, как я и ожидал, красовался аж в самом верхнем углу.

Вагон засыпал. А, может, люди притворялись, что засыпают. А вот снега там, за вагонной чертой, все шли и шли. Я это чувствовал как таежный зверь, который находится в глубине хвойных лесов. У меня создавалось впечатление, что снежинки скатываются по моему телу, щекочут ноздри. Мы жались с Витькой друг к другу и ни о чем не говорили. А ведь знали оба, что думаем одно и то же, что я как бы частицей присутствовал в нем, а он — во мне.

Первым не вытерпел Витька:

— Валит?
— Уже третьи сутки.
— Рано ложится зима.
— В Сибири так бывает.
— Юрка, а ты уверен, что старшина к нам относится, как к равным?
— Нет!
— То-то и оно, Юрка! Я об этом не перестаю думать.

Мы с Витькой привыкли в детстве к различным неожиданностям — где нас только не высаживала милиция — и теперь сомневались в искренности старшины, майора и даже сержанта, который сам в прошлом воспитывался в детской колонии.

— Хорошо бы, Юрка, скорее прифронтовая полоса, а там мы
— в дамках. Правда?
— Там мы — в дамках, — механически повторил я.
— Мне это попугайство, Юра, не по нутру! — зашептал
Витька. — Ты скажи мне прямо, могут нас высадить или нет?
— Не знаю, — честно признался я. — Не бог же я!..

И тут вспомнилась вчерашняя фраза майора, оброненная на одной из остановок. Двери вагона были открыты, и я четко расслышал, как комбат сказал комиссару:

— Они не прошли учебного курса, а грех на душу брать не собираюсь, хотя тогда сам взял их в эшелон.
— Н-да, — только и сказал комиссар.

А потом поезд тронулся, началась бытовая толчея, и я совсем забыл этот разговор. Теперь я не сомневался, что они тогда говорили о нас. Мне не хотелось окончательно расстраивать Витьку, и я замолчал. Засыпал я тяжелым сном, как будто сильно измотался на ринге.

— Горбунов! Еремин! Ты что, окочурился? — меня трясла чья-то сильная рука. — Ты чаво?

— Ничаво! — передразнил я верзилу, узнав его в слабом утреннем предрассветье.

А за дверями уже настойчиво прозвучало:

— Горбунов! Еремин! На выход!

Мы высыпали с Витькой на скулящий под ногами снег, как горошины. И люди, что стояли перед нами, торчали на пугающей белизне, как черные гравюры. Все было на грани холодной сказки.

— А вот и они, товарищ подполковник! — подтолкнул Витьку и меня к высокому человеку комбат. — Ребята — люкс! Да только не обучены солдатскому ремеслу.
— Хорошо! — как бы подвел черту подполковник. — За мной!

И мы пошли... Подполковник привел нас в другой состав, но в этих вагонах ехали уже не солдаты, а новобранцы, и следовал эшелон, как мы узнали, в обратном направлении. Витька, щуря глаза, прочитал название станции: «Ояш».


КАРАНТИН

Нас выгрузили на станции Мальта близ Иркутска. Ну, об Иркутске я знал не так уж много. Знал, например, что там самое шикарное купеческое кладбище. Еще знал, что через Иркутск следовали декабристы, еще знал, что там жил
какой-то мой родственник, не то художник, не то журналист. Словом, для меня Иркутск был тем же, что и загадочно плавагощие парусники без людей в дальних краях.

Эшелон карагандинцев, куда попали и мы, запасная бригада проглотила ночью. Почему я говорю «проглотила», да потому что утром наше разношерстное одеяние лишь небольшими островками мелькало в море солдатских шинелей и телогреек.

Солдатский карантин тех дней особых прелестей не имел. Ты спал на голых нарах, подстелив под себя бешмет или потертое пальтишко. Вся наша жизнь отдавалась в руки младших командиров. А они были разные. Нам с Витькой командиром отделения достался сержант Гвоздь. Почему сержант облюбовал меня, я так до сих пор и не знаю.

— Фамилия? — ткнув в мой живот, спросил Гвоздь.
— Еремин!
— Ясненько. А твое? — полуобернувшись к Витьке, спросил сержант.
— Горбунов!
— Це ни совсем любо, та хан живе Горбун.

Гвоздь пытался рассмешить отделение, по никто не смеялся.

— Еремин ко мне на структаж, а Горбунов — старшой взять метлы и щоб вокруг казармы — як языком слизало!

Отделенный отвел меня в сторону и заговорил уже без всякой словесной юродивости.

— Пять первых дней в запасе — анархия, по себе знаю. Вот тебе мои приказ: пока то да се, вечером пристраивайся к любой роте — и в столовку. Зашел, взял пайку хлеба, назвал любую фамилию — и тягу. Кумекаешь?..

Я понимал, с кем имею дело, но перечить не мог. Мне казалось, что Гвоздь — все может. Ведь не случайно ему повесили сержантские знаки. Мне казалось, что вот возьмет сейчас Гвоздь и поведет меня, Юрку Еремина, в какую-то канцелярию и скажет: «Он — лжет, он еще салага, и в армию прибежал». Я смотрел на Гвоздя и молча кивал головой,

Вечером предполагаемые манипуляции отделенным удались. Я совершил четыре ходки, и все пайки хлеба легли в карман жилистого Гвоздя: не мог я не выполнить приказа.

— Куришь? — спросил меня перед отбоем сержант.
— Нет.
— Ну и хорошо! А то я хлеб обменял на бийскую махорку, хотел и тебе немного отсыпать.
— Не надо, — зло отрезал я.

Гвоздь растерялся, уловив мое состояние, но потом, осмотрев мою небольшую фигурку, вновь осмелел и твердо потребовал:

Завтра утром — два раза в столовку, а вечером три, а может, и четыре. Понял?

Такой наглости я не слышал с самых лучших времен Циклопа на судне.

Я цену своих глаз знал, если психану, то от них веяло волчьим холодком, их карий отблеск метался маленьким пожаром. Гвоздь опешил, увидав вылупившуюся в моем взгляде злинку, бородавка на его правой щеке побелела, а рот обмяк, как у старушки при большой неприятности.

Шваль собачья, — процедил я, — я тебе больше вообще ничего не принесу!

3а мной! — скомандовал Гвоздь. — Быстро! Быстро!

Я вышел за ним из казармы. Хвойные ветки, пригнувшись под снегом, висели рядом, а там, где разметался Млечный Путь — сияло, будто у горизонта жгли огромные костры.

Отделенный остановился и, закатив для устрашения глаза, перешел на блатной жаргон:

— Крылышки стелешь, падлюка, я тебе их мог бы подрезать, как у нас на Кицевке, да руки марать не хочу. А вот в ухо врежу.

Врезать Гвоздю не пришлось, ведь наука мастера спорта
Васи Секержицкого, которую я почерпнул у него, вывела меня
в перворазрядника. Я легонько отступил, а потом, качнувшись на носках вправо, нанес отделенному хук. Гвоздь повалился в снег, а я ушел в казарму...

Утро все расставило на свои места. Гвоздь, сказав помкомвзвода, что у него болит зуб, куда-то исчез, а я, по его личному распоряжению, весь день чистил уборную. Мне эта работа знакома по детдому, так что я нисколько не был оскорблен.

А еше через день нас повели в баню. Но это была совсем не баня, а скорее барак, приспособленный под нечто, похожее на баню.

— Снимай тряпье! — покрикивал каптенармус. — Снимайте макинтоши, голубчики!..

Очередная партия сбрасывала с себя пропахшее дорогой барахлишко и спешила к парикмахерам. Те стояли в белых
халатах, держа в руках огромные бритвы, и, честное слово, — оторопь брала. Вот подойдешь к такому инквизитору, и он
голову в один миг снесет. Но парикмахеры были деловые люди, им плевать было на наши эмоции, они тратили секунды, чтобы смахнуть волосенки острием своих бритв у пока еще безгрешных наших мест и под мышками.

А позади этих парикмахеров стояли, очевидно, два санитара. Лица их были как у близнецов, а может, они и были близнецами. Ловко тыкая тряпицы в какую-то жидкость, мини-эскулапы протирали выбритые места, и ты — потому что сильно палило — с минуту прыгал то на правой, то на левой ноге и по-щенячьи повизгивал.

Вся банная процедура заканчивалась неожиданно. Здоровенный старшина вталкивал тебя в моечную, и ушат холодной воды, а точнее, почти холодной, завершал обряд чистоты. Зато потом наступали радостные минуты: тебе выдавали форму. Правда, это была форма не такая, как в маршевых ротах: новенькая, с иголочки, но все-таки форма воина. Нижнее стиранное белье, кальсоны и рубашку, я долго подгибал и завязывал на только мне понятные узелки, так оно оказалось велико. Зато хлопчатобумажные брюки и гимнастерка пришлись впору. Долго я возился с обмотками: мотал их, мотал, а они все не кончались. Видимо, любой из нас с ужасом думал в те минуты, как он на утреннем подъеме будет укладываться в отведенные секунды...

И вот я готов; рост у меня — 1 метр 64 сантиметра, размер обуви — 39, особые приметы — родинка на правой щеке, на руках наколки: «Зоя, Лиля. Юра. Якорь. 1925 г. Серп и Молот». На мне старая ушанка, но есть звездочка. На мне старая телогрейка, но это телогрейка солдата. На мне брезентовый ремень, но это воинский ремень. На мне неуклюжие ботинки, но это ботинки ратника.

Перед ужином в казарму пришли два веселых врача и, словно бы шутя, врезали каждому под лопатку по такому комбинированному уколу, что Витька всю ночь бредил, а я через каждый час носился в холодную уборную мочиться. Потом старшина объяснил, что уколы будут и впредь, ибо где скопища людей, там может быть и холера, и столбняк, и дизентерия, и еще кое-что, С тех пор я питаю какие-то особые чувства к веселым врачам.

Что же касается карантина, то я сделал вывод, что карантин действительно особая полоса в твоей жизни. Какая полоса — это другое дело, но какой-то отсчет в своей жизни можно вести от карантина. Вспомните карантин Александра Сергеевича Пушкина. Ведь именно в нем истоки болдинской осени. Вспомните карантин в Херсоне, когда решительный администратор и фаворит Екатерины Григорий Потемкин совершил невозможное: погасил эпидемию если не в зародыше, то в розовом младенчестве. Так что и я свой карантин вспоминаю не худым словом. Он жесткой рукой ввел меня в солдатскую науку.


СВАТЫ И РАЗВЕДКА

Мы стояли па плацу. Невероятно багряное и, казалось, тугое солнце вдруг выкатилось на верхушки сосен, да так и осталось висеть, будто увязло в хвое. Витька диковато посматривал на меня, а я бесцеремонно рассматривал его. Что же в нас осталось от прежних индивидуумов? По крайней мере, внешне — ничего! Мой друг походил на щупленького старичка, одетого в униформу. Такого старичка я видел однажды на станции Рубцовская в Казахстане, когда еще скитался маленьким бродяжкой. Правда, тот старичок был в железнодорожной форме и что-то бормотал.

Левее Витьки стоит казах Джалса Урузбаев. В вагоне он был какой-то крупный, монументальный, а сейчас смахивал на обиженного шестиклассника. Уж на что Андрей Шаров, всеми признанный эрудит и комсомольский вожак, производил впечатление взрослости, теперь не тот: в его фигуре присутствует что-то донкихотовское. Может, я настроен слишком скептически? Да нет! На меня с ухмылкой поглядывает Аветик Гарканьян. Этот армянин нам с Витькой сразу же пришелся по душе, потому что, как и мы, любит Стивенсона и Купера, А еще несколько раз читал на армянском грустные стихи. Аветик подсмеивается надо мной, значит, и в моей внешности произошли метаморфозы. Жаль, нет рядом большого зеркала...

Стоят неуклюжие новобранцы и ожидают сватов. Сваты
— это офицеры частей запасной бригады, которые попытаются отобрать то, что им надо.

И вот первая ласточка! Неуклюжий капитан отбирает в саперы. Он глухим голосом рассказывает о том, что сапер ошибается в жизни только один раз, и приглашает желающих выйти к нему. Витька мне говорит тихо, что такая перспектива его не устраивает, потому что с немцами он собирается воевать долго, а не один раз.

Сапера сменяют другие офицеры, и вот на плац явился капитан Овечкин. Это был писаный красавец, все на нем сидело ладно, позвякивали шпоры, а лицо дорисовывалось маленькими черненькими усиками.

— Он, — нетерпеливым локтем ткнул меня Витька. — Юрка! Только к нему!

Овечкии шел вдоль строя и всматривался в лица. Когда подошел к нам, почему-то остановился.

— Специальность? — спросил у Витьки.. — Рулевой парохода. Да еще с радиоделом знаком.
— Выходи.

А старшина, сопровождавший Овечкина, сказал:

— В учебный артдивизион. В радиовзвод зачислен.
— У тебя что за плечами? — спросил капитан у меня.
— Речник, как и мой друг!

Старшина, как бы заученно, рассыпал:

— Взвод разведчиков учебного артдивизиона. Выходи, Еремин!

Теперь другие сваты потеряли свою ценность в наших судьбах, а мы продолжали стоять и обдумывать: хорошо это или плохо — учебный артдивизион?..

А через несколько минут капитан Овечкии вел нас по таежной дороге в распоряжение артдивизиона. Он размещался где-то за небольшой возвышенностью, и эта возвышенность теперь становилась стержнем жизни курсантов Горбунова и Еремина.

...К полудню мороз стал крепчать. Солнце словно бы провалилось в таежные зубцы, и дорога потеряла привкус экзотичности, хотя, как и прежде, белые снега, сверкающие искрами, пряный запах сугробов и хвои — все это волновало новизной. Когда тебе семнадцать и ты заряжен идеей защиты самого дорогого — Отечества, — все нипочем! Мороз давно заледенил колени, нос и щеки растираются снегом, ты уже не шагаешь, а подпрыгиваешь, как ворона в пятидесятиграусный мороз, но еще бодришься. А капитан Овечкин, идя чуть сбоку колонны, будто играет с лютым холодом. Он сбил свою фуражечку на правую бровь, помахивает еловой веткой, а левой рукой зажал кожаные перчатки, словно бы несет черные цветы своей любимой. Чуть подпрыгивает капитан, чуть позванивает шпорами, а когда улыбается, то не зубы, а сахар сыплется из-под черных усиков. С таким можно идти в огонь и в воду! Он чем-то напоминает Дениса Давыдова с известной картины, а картину эту мне приходилось видеть в музее героев Отечественной войны 1812 года.

В огонь и воду мы пока еще не попали, а вот за очередным бугром как-то неожиданно уткнулись в артдивизион. Я это понял по парку, где стояли гаубицы, и по складам, обнесенным колючей проволокой, с торцевых сторон складов расхаживали в тулупах часовые. Вот только жилье пока не обнаружилось! Но и жилье, как оказалось, было под носом.

— Справа, по одному, в казарму — марш! — прозвучала команда.

И мы посыпались вниз по ступенькам, кое-кто пытался даже обгонять впереди идущих, но наталкивался на решительную руку младшего командира и снова втискивался в очередность. Всем хотелось побыстрее в тепло, да и голод уже подсасывал. А когда подсасывает голод, то на холоде совсем невмоготу.

Наконец охлажденное тело приятно обволакивает теплом и и горле сразу же першит, будто ты проглотил горячее молоко. Мы попадаем а длинную и широкую, выкопанную в земле казарму. Длина ее не менее ста метров, а ширина, может, десять, а может, двенадцать метров. Стены и потолок обшиты тесом и побелены. Внутренний интерьер заканчивают двухъярусные нары, разбитые как бы на секции. Потом уже стало ясно, что это как бы границы между взводами. У входа, на небольшой площадке, тумбочка и дневальный с повязкой. А в центре казармы, углубляясь от основных проходов вправо и влево, — служебные комнаты. На дверях надписи: «Канцелярия. Старшина. Командир батареи. Ленинская комната». Из небольших окон, почти под потолком, льется слабый зимний свет в помещение.

— Всем раздеться и в Ленинскую комнату! — прозвучала новая команда.

И вот мы в Ленинской комнате. Здесь все рассказывает о ненависти к врагу, здесь — вся уставная регламентация, которую мы пока знаем азбучно.

Начальник штаба дивизиона капитан Овечкин представляет офицеров батареи, и они встают за столом.

— Лейтенант Забелин! Командир батареи.

Встает Забелин и дарит улыбку старшего брата. Среднего роста, вьющиеся русые волосы, яркие губы и маленький курносый нос.

— Младший лейтенант Котов! Командир огневого взвода.

Котова будто подбрасывает пружина, и он застывает на какую-то секунду над узким столом. Пока трудно определить, хороший или плохой этот почти двухметровый человек.

— Младший лейтенант Волков! Командир взвода разведки.

Это — мой! Тонкое интеллигентное лицо, русая челочка прикрыла правую бровь, левам рука поглаживает на груди портупею, будто он не офицер, а учитель в школе, которому
просто необходимо погладить на груди, от смущения, галстук.

— Лейтенант Ярошенко! Командир взвода связи.

Ну, это прямо-таки рыцарь печального образа. А еще точнее — Печорин. Какая красота и холодность на лице! Я всяких видел, а такого — впервые...

Командиры взводов разводят лас по отведенным для занятий местам. И вот первый вводный урок.

— Встать! — почти гражданским голоском шелестит пом-комвзвода Третьяков, старичок по возрасту. — Товарищ младший лейтенант, взвод разведки готов к занятиям!

Командир взвода тихими шагами прохаживается возле нас и рассказывает, что разведка — глаза и уши армии, что мы первыми щупаем уязвимые места врага.

Ах, разведка, разведка! Да кто тогда из нас, на заре тревожной и туманной юности, не мечтал попасть и разведку! Ночь... Ярко полыхает в небе Марс... Ты ползешь в маскхалате... На тебя надежда командования!.. Все сосредоточено на тебе... Ты и боевая задача...

Ах, разведка, разведка!


ЧТО МЫ ЗНАЕМ О ЖЕНЩИНАХ?

По своей наивности мы думали, что как только дадим клятву, примем присягу, так сразу же нас погрузят в эшелон и увезут на фронт. Сибиряки дрались на берегах Волги, истекали кровью солдаты Чуйкова, шли тяжелые бои под Ленинградом и у артерий смоленских дорог. А мы кукуем на какой-то станции Мальта, которая тем и знаменита, что если проехать от нее несколько километров, то глазам предстанет знаменитый Александровский централ, из которого убежал, как поется в народной песне, народник Ланцов. Моя мама, живя в прислугах в Прииртышье, своими глазами видела этого беглеца, когда он отбывал ссылку близ села Увало-Бития на Иртыше. Этот когда-то здоровый человек последние годы страшно пил и скончался в кругу своих любимых собак. Они выли и никого не подпускали к мертвому несколько дней.

Что мы торчим на этой станции? Зачем нас муштруют в дивизионе? Витька, например, стал классным радистом, хорошо знает линейную связь. Я умею подготовить данные стрельбы и вести огонь с закрытых позиций. О разведке к говорить не приходится. Цейсовский бинокль и стереотруба для меня, что мед для сластены. Я знаю оптику, быстро отыскиваю цели, люблю бинокль, и если бы разрешили, то вечно носил бы на груди. На занятиях фантазирую, отметаю стереотипность некоторых положений, и командир отделения Сучков, боднув головой воздух, обычно бурчит:

— Фарадействуешь? Отставить, пуп земли! Делай так. как устав предписывает и как я объясняю. Ясно?

Перечить Сучкову нельзя, это единственный командир отделения в дивизионе, который спит в сутки не более пяти часов. У него бессонница. Еще у Сучкова есть увлечение —сапожное дело. Он стукает в каптерке старшины иной раз целыми ночами. Командир батареи в восторге: сказочный башмачник, неожиданно свалившийся в подразделение, в образцовом порядке содержит обувь курсантов всех взводов...

Я твердо убежден, что мы давно должны скрестить шпаги с Адольфом, а Аветик Гарканьян, совершенно отощавший на скудном пайке запасной бригады, даже прошептал мне совершенно дикую мысль: «Не вредительство ли, нас держат и держат в лесах, а эшелоны идут и идут на запад?».

Мы с Витькой его успокоили, навестив в санчасти, и впервые за несколько месяцев увидели себя в большом зеркале. Боже, что это были за стручки! Витька близоруко щурился, синее лицо величиной с кулачок, обмотки до колен. Он пошмыгивал носом, потому что аллергия его мучила еще в детдоме, а тут совсем подковала.

Я был изумительным «красавчиком». На подбородке и щеках — шрамы после фурункулов; я как-то оседал на правую ногу, и это было вполне оправданно, так как на правом бедре вот уже два месяца меняли дислокацию все те же фурункулы. Тощее лицо особенно подчеркивало мой перебитый и боксе нос, он напоминал нос старой утки. Обмотки, как и у Витьки, подпирали колени, но если друг смахивал на французского генерала в миниатюре, то я — на маленькую взъерошенную цаплю.

Аветик лежал неделю в санчасти, его уложила дистрофия, а над ним хлопотал длинный, как жердь, капитан медицинской службы Розенбаум. Он лично, не доверяя санитару, поправлял больному подушку, поил его какой-то хвойной бурдой, совал в рот розовые витаминки и заверял нас:

— Придете в следующий раз, молодые люди, а он — на тебе! — цыганскую венгерку отплясывает. А теперь марш!..

Что только ни делал я за эти месяцы! Драил коней командира взвода и своего Обуха. Ходил в караул и на дальних постах, что греха таить, дрожал от страха. Может быть, не от животного, а от того, что нападут, убьют, и я не выполню задачу по охране важного объекта. И тогда все скажут: «Погиб трусом, не сопротивлялся!». Еще я мыл полы в бесконечно длинной казарме, чистил уборные, стоял дневальным, подшивал воротнички командиру отделения, будил в офицерской землянке взводного на утренний подъем, дрался с двумя батарейцами, которые хотели похитить квашеную капусту на складе ПФС.

Одного не делал я никогда — не ходил в наряд на кухню: чуть переешь — и понос. Он тебя так измотает, что никакие эскулапы не спасут. Ведь отдали богу душу близнецы Васькины. Они прямо рвались на кухню, а ночами у Васьки-пых начинались гонки: то казарма, то уборная. Их перестали посылать, а они все равно рвались в столовку, поближе к лишней порции. Потом их застукал старшина на помойке — Васькины собирали отходы, они опустились. Старшина их строго наказал. А через несколько дней братья выкрали на кухне два бачка каши, съели в лесу и... заворот кишок. Кто их хоронил, я не знаю.

Не любил я кухню и не ходил туда в наряд. Зато посыльным по дивизиону несся первым. Что мне нравилось в беготне? Входишь в ритм и не чувствуешь боли фурункулов. Опять же, различные встречи, а ночью, в штабе дивизиона, горит свет, и ты читаешь, читаешь, а если нет книги, то предаешься воспоминаниям...

Так, в одну из ночей я неожиданно расфилософствовался: что мы знаем о женщинах? Сначала мне показалось, что я знаю о них очень много. Помню, когда я еще был сосунком и бродяжничал вместе с Витькой, нас подобрали в Семипалатинске какие-то девки. Увели к себе, накормили ливерной колбасой, арбузами и уложили с собой. От моей Дульсинеи пахло водкой, она тащила меня на свой живот, а я упирался и убежал в туалет... Девка дала мне подзатыльник и выбросила за дверь.

Были у меня поцелуи с Люськой в детдоме. Мы выбегали ночью из подъездов, быстро обнимались, и она, горячо шепнув в мое ухо «до страсти люблю», кусала меня за губу. Я думал, что по ритуалу любви так и надо. Когда плавал на «Егорке храбром», на Подкаменной Тунгуске была стоянка, и мы ходили в село. Радистка с метеостанции завела меня после немого кино к себе в комнату на чашку чая, но вместо чая — долго целовала.

А вот платонически я люблю женщин давно, знаю их тонко, со всеми нюансами. Я плакал над судьбой Дженни из «Овода», целовал уснувшие лица маркитанток Виктора Гюго. Я сражался с рыцарями, которые хотели заполучить перчатки прекрасных дам на турнирах.

А еще в жизни я сильно любил учительницу физики в седьмом классе. Не было ни одной ночи в тот год, чтобы я в своей детдомовской кровати не видел в снах облик Клары Васильевны.
Так что же я знаю о женщинах?.. Если откровенно, то приблизительно, мало, так себе. Ведь я не познал еще любовной постели, не целовал их ночью и на рассвете, не жал
рук во время киносеансов, ни разу не гладил длинные волосы, сбегающие между маленькими лопатками! Да и меня никто не провожал в армию! А ведь кому-то махала на прощание женская рука?..


СЛОМАННЫЙ КЛИНОК

Ниши судьбы были замешаны на Оводе и Павке Корчагине, нас подхватывал и нес на тачанке Чапай, а в розовые сны без пароля приходил человечный комиссар из кинофильма «Мы из Кронштадта».

Мм с Витькой, как и многие, отличались безмерной исполнительностью, потому что прошли школу уважения к старшим в детдоме. На этот раз исполнительность сыграла с нами злую шутку, но отступать было поздно. Дивизион получил «монголок», и их нужно было объезжать, приучать к армейской лямке.

— Кто ездил на дикарях? — выстроив батарею, спросил лейтенант Забелин. — Мустангов не обещаю, а вот азиатских степнячек дарю!..

Енисейский детдом тем и славился, что имел не только коров, но и лошадей. Директор был джигит, потому особым покровительством опекал доморощенных, как он выражался, абреков. Среди абреков значились и мы с Витькой.

Как только командир батареи спросил о желающих объезжать дикарок, я сделал шаг вперед, за мной последовал Санька Ерофеев, а потом и Витька.

Монголки — маленькие лошадки, с длинной шерстью, а вот выносливость у них — жуткая. Я, бывая в конных нарядах не раз убеждался, что здоровье у моего Обуха — железное. Рацион скудный, мороз, весь день под седлом, а бодрости у лошадки — хоть отбавляй! Вот какой был мой Обух! У других разведчиков кони, может, и лучше, но я своего рыжика ценил за стойкость и выносливость.

В этот день ветврач и одни бывший старшина-кавалерист познакомили нас с двумя десятками лошадок. Они стояли в
конюшне без прясел и косились на входящих своими, пока еще не пуганными, но дикими, как выстрел, глазами. Кавалерист набросил на одну из монголок лассо, и, к нашему удивлению, она без сопротивления дала возможность натянуть на себя узду и даже впустить в зубы удила.

— Овечка! — крякнул ветврач. — А говорили — злюки..

Сашка Ерофеев — из рода забайкальских казаков — вспрыгнул на монголку и крикнул: «Выпускайте!».

Вокруг — тайга в снегу и не шибко разгуляешься. Вот и ввел через час в конюшню монголку курсант Ерофеев совсем тихую, в .мыльной пене. Зато другие лошадки достались нам дорогой ценой. Они перекатывали тоших наездников на своих спинах как мячики, часто сбрасывали, закусив зло удила, перли прямо в чащобу. А мы их обламывали на седлах и без седел, мотались на разгоряченных животных днями...

Первым ощутил боль в пахах Витька, потом как-то сразу потер ягодицы и зашагал по земле враскоряку. Это было смешно, но только не ему. Потом все это повторилось и со мной. Заключительный аккорд остался за Сашкой Ерофеевым.

Мы очутились в распоряжении доброй души — врача Розенбаума, который нет-нет да и баловал курсантов освобождением. Он бы поставил нашу троицу на ноги, но начались фурункулы. Витькино тело было покрыто сплошь непрошеными визитерами. Я не мог ни сесть, ни лечь, чирьяки как бы опоясали меня. Без движения, глубоко постонывая, покоился в лазарете и Сашка Ерофеев.

Однажды в санчасть зашел пружинистыми шагами командир дивизиона Павлюченко. Как бы высеченный подбородок капитана мы видели в приоткрытую дверь.

— Как дела?

— Все в порядке, — послышался неуверенный голос врача, Он всегда волновался при виде начальства. — Так сказать, в относительном порядке!

Командира дивизиона курсанты и некоторые службы встречали очень редко — так высока была дисциплина — этот визит был не исключением для медиков.

— Капитан Розенбаум, сколько раз я вам говорил, что «так сказать», эта примитивная вводная фраза просто не нужна военным.

— Слушаюсь! — отчеканил врач.

— Так вот, — перебил его Павлюченко, — мне тех трех укротителей поставьте на ноги значительно раньше, чем предполагаете. Ясно?

— Так точно! Но ведь выше медицины не прыгнешь, она...

— Выполняйте! — снова перебил командир дивизиона и вышел.
Мы все слышали, но уже не поскуливали от боли в подушки, как щенки. В нас стало копошиться тщеславие: даже сам командир дивизиона не может обойтись без нас!..

Выписывал из санчасти нас Розенбаум поспешно, хотя прошло всего пять дней после визита Павлюченко.

— Шагайте! — с какой-то безразличностью обронил врач.
Мы на него не обиделись: задето было его профессиональное самолюбие.

И вот, когда мы вышли из чистого домика санитарнойсанитарной части, у трех вековечных елей нас встретил Аветик. Он чем-то был взволнован и все оттирал Сашку Ерофеева, которого знал меньше. В конце концов Сашка понял, что он лишний, и пошел к казармам, а мы остались.

Пока мы лежали, в природе что-то произошло: резче пахнуло хвоей, ноздристый снег совсем осел, лапы ветвей почернели а иголочки хвои, наоборот, побелели, над казармами висели ленивые молочные дымки из труб. А вон там, у ближней конюшни, курсант чистил лошадь уже на улице. Да и нас, как
на палубе во время легкой зыби, чуток покачивал какой-то больнично-свежий воздух.

— Начало марта! — словно бы угадав мысли, улыбнулся белыми зубами Гарканьян. — А теперь, парни, расскажу вам об эпидемии, которая охватила всю бригаду.

— Не тяни! — оборвал Витька, зная, что Аветнк любит строить словесные орнаменты.

— По порядку! — решительнее продолжал Гарканьян. — на проходящнй эшелон вспрыгнул и укатил на фронт лейтенант Зубов. Помните, что из госпиталя в дивизион попал, да у которого две медали «За отвагу»?

Мы кивнули, потому что не только хорошо помнили лейтенанта, а к бегали другой раз украдкой смотреть на его медали, если Зубов приходил в ружейную мастерскую и помогал мастерам. Он любил возиться с техникой.

— Так вот, — встрепенулся Аветик, — уехал и все! Записку передали, говорят, командиру бригады. И началось, парни, поветрие: уехало еще несколько человек. А Степка Линник из огневого взвода сломал умышленно клинок, и его сунули в штрафники. А что такое штрафники? Опять же — фронт! Поняли!..

— Де-ла! — протянул Витька. Уж не тогда ли у него родилась мысль пройтись путем Лппннка?.. Только к концу марта меня неожиданно потрясла беда, которая случилась с другом. Помкомвзвода у Витьки был все тот же Гвоздь. Он носил уже лычки старшего сержанта и мстил, по мелочи Горбунову за меня. Я знал, что Витька всегда пишет cтихи, но он их никогда не читал. И вот Гвоздь, делая осмотр постелей в одну из суббот, нашел у курсанта Горбунова тетрадочку. Навряд ли разобрался помкомвзвода в писанине, вскоре стихи оказались у младшего лейтенанта особого отдела. Витька вообще молчун, а тут еще ночные вызовы в землянку, которая стояла на отшибе, и он совсем замкнулся. Я не дал ему увязнуть в самом себе и в субботний вечер распотрошил его, уведя в лес.

— Куда и за что таскают?
— К особняку. Читает мне мои стихи и наваривает пессимизм.
— Что наваривает?
— Контру.

Во мне закипела такая злоба, что я готов был броситья в ту землянку и доказать младшему лейтенанту, что Витька — люкс! Что Витька, если честно говорить, комиссар в душе!

— Я пошел, Витька!
— Постой!
— Нечего стоять Я пошел!

Когда я решаюсь, меня не надо останавливать, я могу в морду стукнуть. Витька это знал и не пошел за мной. Откуда я знал, что, пока я объясняюсь с замполитом Лаленым, Витька сломает клинок.

А Витька умышленно сломал клинок, нахамил особняку и сидел уже на гауптвахте. Теперь все зависело от командира дивизиона и замполита. Как мне рассказал потом Витька финал разговора с замполитом был такой:

— Сынок, клинки ломать нельзя, так ведь можно и до гаубиц добраться.
— Я со зла, да и на фронт хочу!
— Все хотят. Значит, всем и ломать?
— Нет, конечно.
— Фокус прошел только с Линником, с тобой не пройдет.
Посидишь на гауптвахте, а потом ко мне на разгоняй. Стыдно, сынок, отличнику учебы вести себя ребенком. Cтыдно!..

Вышел Витька с гауптвахты, и замполит неожиданно рекомендовал его комсоргом дивизиона: как раз шли отчеты и выборы в подразделениях. Но перед тем, как рекомендовать Горбунова дивизионным вожаком, седой высокий Лалетин весь вечер слушал Витькнны стихи, а на второй день, как нам тихо шепнул писарь, замполит приглашал к себе младшего лейтенанта из особого отдела. Тот вышел от Лалетина озабоченный и смущенный.

Источник: Ураков Г. С. Белые крылья зимы. Повести, рассказы, новеллы. Белгород: изд-во «Везелица», 1992. Стр. 18-35

На страницу автора

Наталья Крисанова, Виталий Волобуев, подготовка и публикация, 2025