ГЕННАДИЙ УРАКОВ

ГРИБНЫЕ ТУМАНЫ
Повесть

Может, от радости победы, а может, от весеннего голодания, но весна была хмельная. Она пошатывала людей, слови все лишились координации, как бы бросала одного к другому: руки тянулись к рукам, сухие губы целовали незнакомое лицо, и восторженность людская вспархивала, как стая голубей. Да и солнце припекало так, что крикливые и взъерошенные воробьи рано начали купаться в прогретой земле на припеках.

В Бельск, как и в другие небольшие города Сибири, фронтовиков вернулось совсем мало. Кто пал где-то в пущах Белоруссии, кого приласкал вспаханный снарядами чернозем Украины, иные канули в скупые земли неметчины, а кто-то ещё долечивался в госпиталях.

Был госпиталь и в Бельске. Из его стен ежедневно уходил кто-нибудь в сторону вокзала, унося на перевязи, как незабываемый подарок, руку или неуверенно ставя на землю ногу.

Степан Караваев перед выпиской всю ночь проторчал в коридоре, много курил, с какой-то злинкой отмахивался от сестры, которая пыталась загнать его в палату. Победил Степан. Сестра, чертыхнувшись в последний раз, ушла на свое место, и вскоре сама задремала.

«Давно бы так!» — буркнул Караваев. Степана прямо-таки
червяк гложет: здесь ли остаться, под Курск ли уехать, где никого осталось. Жены — и той могилу никто тебе не покажет. Маруська и Мишка, сорви-головы, не опозорили отца, подались в подполье, там их и выследили. Мирон еще тогда отписал, что «сумлеваться в детях, ему, старшине Караваеву, не след, потому как дети его перед расстрелом смотрели в глаза фашистам и громко кричали: «Да здравствует победа!» И надо бы туда ехать, и не надо. Уж слишком там много горя бродит...

Пока лежал в Бельске, привык к городку. Со второго этажа наблюдалась ему центральная улица. Степан часами смотрел на пожарную вышку и ругал хромого дежурного, который часто пулял какими-то камнями в безобидных галок. «Вот гад, опять птица тебе помешала!» — мысленно бесился Караваев...

Но и по другим причинам хотелось ему остаться в этом старинном городке... Больше года ходит навещать Степана Пелагея Кукарцева. Она и живет рядом с госпиталем, в маленькой подвальной комнатушке. Муж у Пелагеи погиб еще с начала войны, а детей, видно, природа не захотела дать. Теперь-то она поняла, что Степан на распутье, вот и зачастила к нему на дню по два, а то и по три раза.

Маленькая ростом, жилистая, она часто мыла полы в их палате, чтобы задобрить медицину. И Пелагею пускали к Степану без задержек. Он никогда в обжорах не ходил, а потому беззлобно поругивал Пелагею за принесенную домашнюю еду.

— А это уж, Пелагея Захаровна, лишок! — категорично начинал Караваев, — Все таскаешь и таскаешь.

Раненые в палате улыбались и знали, что Пелагея все одно развяжет узелок и скажет лишь одну фразу:

— Здря, Степан, шумишь.

Потом Кукарцева садилась и молчала. Она и уходила молча. Иван Ратанин, отличавшийся особым зубоскальством, поправляя свои повязки, как командирские ремни на груди, обычно повторял выученные всеми наизусть слова: «Такая баба насмерть будет стоять за своего мужика!..»

То последнее рассветье в госпитальном окне Караваев запомнил навсегда. Еле обозначилась центральная улица, а он увидел на противоположной стороне маленькую фигурку Пелагеи. «Судьба!» — придавив каблуком окурок, подумал Степан.

* * *

Давно это было, а вот как теперь помнит Караваев, — пришел он через месяц в военкомат, а ему такой майорчик и говорит:

— Прекрасно, товарищ старшина, что вы остались в Бельске, и прекрасно, что вы пришли! Есть такое соображение что необходимо направить вас директором быткомбината.

— Ни в каком роде! — твердо заявил Караваев. — Только при моторах и есть мое место.

Долго уламывал его майор, даже на повышенные тона переходил, но Степан грубо выругался и, тяжело стукнув дверью, ушел.

С того дня и до ухода на пенсию Караваев проработал в карьере бульдозеристом. Он сменил четыре машины, проводил в житейское море по разным причинам десять начальников, разрыл такую громадину, что страшно было бы посмотреть сверху вниз на этот воображаемый котлован. Пелагея молилась на него: хмельного в рот не брал, врать не умел, на все руки мастак. Вот этот дом, в который они переселились три десятка лет назад, Степан своими руками вознес И как вознес! Дом стоял на окраине города, пятистенный, приподнятый на уверенный фундамент, и почти упирался и хвойный лес. Пять окон сверкали, пропуская сквозь себя щедрое солнце и украшались огромными цветами в морозны дни.

Крыльцо Степан отгрохал боярское, любил на нем сидеть в летние вечера и молчать. А над крыльцом, где заострялась аккуратная крыша, сидел большой деревянный петух. Он был такой симпатичный и почти живой, что любоваться петухом приходили с дальних улиц. Наличники окон Караваев украсил резьбой. Вот и стоял не дом, а терем!

До всего Пелагея имела доступ, во всем хозяйничала полновластно, кроме маленькой механической мастерской, которую Караваев годами доводил до совершенства. Там были полочки и тайнички, верстаки и паяльные принадлежности, всевозможные наборы по слесарным и токарным работам. Особую вызывал у друзей ловко пристроенный немецкий моторчик, который и приводил в движение все, что можно было подключить. Пелагея, еще в начале чуя, что мужику в мастерской красно, прикрепила на одну из стен искусственные цветы. Степан их вечером молча выбросил. С тех пор вторжению супруги в святая святых было отказано.

Вот так и жил Степан в своем доме до самой пенсии.

На пенсию Караваева провожали без всякого шума, как и подобает провожать рабочего человека. Начальник держал речь, смотрел на здоровые руки Степана и почему-то подсоснательно фиксировал: «Попадись такому в руки, сразу, без писка задушит».  Потом опять лилась речь, потом все хлопали. В подарок от коллектива он получил красивый диван, который отлично вписался в зал, а из зала маленький диван Пелагея унесла на веранду. Вечером Степан Яковлевич дал пир своим близким знакомым, а гуляли приглашенные двое суток.

Хороший ты мужик! — тенорком взвизгивал шофер Куземкин.
— Мировой!

— Да откуда ты знаешь? — трезво парировал Степан.

— Оттуда, — вытягивая длинную шею и поворачивая на плечах маленькую головку, исходил писком шофер. — Оттуда, Степан Яковлевич!

Палец Куземкина тыкался в вязком воздухе и, казалось, никак не мог пробить его над вертящейся головой.

Гуляли мужики лихо, а в воскресный вечер поставили точку и решили париться, отходить в Степановой баньке.

Что за чудо была эта Степанова банька! Вода подавалась из колонки, предбанник походил на чисто прибранную горницу, в которой сразу могло разместиться пять или шесть мужиков. Топилась баня только березовыми дровами, а камни-голыши, исполняющие роль каменки, были подобраны один к одному. И когда было все готово: полок, промытый разнотравьем дал аромату, накипячена вода, а в нее добавлен щелок для мягкости, когда веники отошли на голышах после того как их замочили в горячей воде, — вот тогда и началась баня! Мужики плескали горячую воду на голыши, воздух, как спирт, обжигал тело, до какого-то дикого зуда, веники охаживали мужицкие бока и спины. Парились группами и в одиночку, парились до тех пор, пока кто-то из «резервистов» не отливал всех холодной водой...

Пришел Степан из бани, попил квасу и, никому больше ничего не говоря, ушел в дальнюю комнату и тут же уснул. Проснулся пенсионером.

* * *

Пелагея все эти годы жила как бы двумя жизнями, которые не мешали одна другой. Одна жизнь складывалась в доме и на различных подступах к совершенствованию семейного очага. Степан никогда не видел: когда, как, какими путями доставляла жена в дом ту или иную покупку. Он принимал это молча и только похлопывал Пелагею по спине. Она улыбалась от счастья, для нее Степанова ладонь была высшей наградой в эти минуты. В доме — от кастрюль до полов — разгуливала такая чистота, что огромный сибирский кот по комнатам передвигался как-то воздушно.

Никогда Степан не видел жену сидящей так себе, как многие бабы на улице. Он и сам не имел праздности в будни, но Пелагея — куда там! Казалось, что в доме не одна, а пять Пелагей, только все они до поры прячутся. В доме — ступала Пелагея, в доме — носилась Пелагея, в доме — витала Пелагея. И это походило на какой-то колдовской мираж.

Вторая жизнь Пелагеи была в Степане и вокруг Степана! Она знала все его прихоти, всю его работу, всех его друзей и всех его врагов. Но Степан об этом не знал, а если бы узнал! то Пелагее не поздоровилось бы. Когда они были помоложе, Пелагея ждала ночей любви. Ждала их, как грибник прозрачную после дождя осень, как ребенок на небосклоне первые яркие звезды. Она всегда угадывала пролог таких ночей и готовилась к ним одержимо, свято. Простыни были такие наглаженные, так благоухали чистотой, что по голому телу проходил щекочущий озноб. Свои длинные волосы Пелагея мыла в воде, которую сдабривала пахучими травами, маленькое лицо, не знающее парфюмерии, смазывала за сутки до ночи любви добротной сметаной, а потом промывала опять-таки какой-то настоянной водой. Вся ее женская фигурка приобретала звон натянутой струны...

Сначала Степан не замечал этой обворожительной силы в жене, потом как-то удивился, захлебнулся открытием! И ночи любви стали приносить ему такое же счастье, как и ей. Познал Степан удивительную музыку ее тела, но ни разу не сказал ей об этом. Да Пелагее и не надо было говорить. Она все сама понимала, угадывала Степана, что он лег не просто  делать свое мужское дело, а получить высочайшую сладость от ее любви к нему.

Степан часто возвращался к этому госпитальному утру, когда благодарил судьбу, что она подарила ему Пелагею, а не какую-то другую бабу. Иной раз в обеденный перерыв, заглушив бульдозер, Караваев вдруг почти физически ощущал рядом с собой жену. Вечером Степан по глазам Пелагеи читал, что она в этот день очень думала о нем.

Две жизни Пелагеи не мешали одна другой. Уж кто-кто, а она это знала лучше, чем Степан, чем другие. А когда муж ушел на пенсию, то и тут почти все осталось так, как хотелось ей. Они много не говорили между собой и раньше, также было и сейчас. Степан стал угрюмым, но на это есть — пенсия. Раньше повернется туда —- бульдозер, повернется сюда — дружок. А теперь — пенсия. Бабье сердце подсказывало, что все пройдет, отступит, осыпется куражом. Степан сильный, ему и одиночество подвластно. Нет друзей, есть она, Пелагея! Она всегда подставит свое плечо. Не дала ей жизнь образования, зато дала бабью мудрость. А мудрость подсказывает, что Степан все равно этой тоской переболеет, как ребенок ветрянкой.

* * *

Но Степанова «ветрянка» не проходила. Не проходила какая-то навалившаяся тоска. Еще ранней весной облюбовал Караваев детский садик на близлежащей улице. Проходил мимо садика сотни раз, а не замечал, что домики для игр покосились, всякие лестницы, где детвора лазала как белки, подозрительно обветшали. Степан, никому ничего две недели приходил по вечерам в детсад со своим инструментом и материалами, чтобы основательно обновить городок.

— Товарищ, вы хоть скажите, от какой вы организации, чтобы оплатить, раза три бегала вокруг него заведующая, поправляя огромные очки. — Пожалуйста!

Караваев молчал и делал свое дело. Он колотил гвозди с таким азартом, что забывал подсасывающую тоску. А когда пилил ножовкой дерево, то оно будто хрустело зубами: «Так ее, так ее, паскуду-тоску». Как только заканчивал Степан работу и шел домой, вновь сердце начинало ныть и хотелось пинать столбы, камни, пробегавших собак. Дело доходило даже до наваждения. Вышел Степан как-то утром и почти oneшил: на чурбаке, который лежал в дальнем углу двора, будто пятна крови. Чего еще не хватало, петухам головы рубить на чала Пелагея с весны! Все утро поблекло, а двор стал походить на лобное место. Вот только топора и палача нет в присутствии. А пень был, и была кровь... Он, по-медвежьи ступая тихонько приблизился к чурбаку и зло сплюнул. Пелareя видно, краску разводила и остались пятна. Но тоска уже закипела, забесилась внутри, и день разлетелся разбитой бочкой.

А вот еще было, уж не так давно. Теплая погода вдруг сменилась холодной, а потом вновь потянуло низовым теплом. Туманцы возле леса заиграли, радоваться бы надо, но Степану будто под лопатку сунули нож: стоит у ворот, глядит на туманцы, а они висят серым солдатским сукном над бегущей, как солдатская обмотка, дорогой. Вот уж был сюрприз так сюрприз! Бесился Степан весь день, разбил eще крепкую лестницу, схватил ножовку, вскарабкался на крышу сенцев и спилил петуха.

— Степушка, а это зачем такое? — удивилась Пелагея

— Затем, Пелагея Батьковна, что он уже устарел, подлец, а еще затем, что слишком улыбается!..

Под вечер Степан пришел на градусах и впервые нагрубил жене. Он, чего никогда не было, куражился, выкрикивая надуманные фразы, вроде тех, что придурковатые выкрикивают. Потом утих и пошел спать в баню. Утром, выпив капустного рассола, который хранился в глубоком погребе весь год, Степан извинился перед Пелагеей и попросил достать ордена и медали из сундука. Жена достала награды, протерла их, чтобы ярче блестели, и подала в большой коробке Степану. Он прикрепил все боевые заслуги на новый пиджак и осмотрел себя в зеркале. Два ордена Славы, орден Красной Звезды и шесть медалей красовались как бы сами по себе, лицо Степана в этом не участвовало.

— Пошел! — сказал Степан. — К Мишке Хохлову загляну. Не беспокойся, выпивать — ни-ни! Это токма вчера слабость показал.

Хохлов, с которым вместе лежали в госпитале, как и Караваев, остался в Вельске. Он наплодил столько детей, что садясь с ними за стол и пытаясь урезонить кого-либо из них обычно кричал: «Эй, ты, как тебя зовут, прекрати бузотерить!»

На этот раз весь выводок ушел куда-то с матерью на детский праздник и Мишка был один. Он удивился визиту Степана, а тут еще и поразил вид Караваева.

— Ты что ето, к маршалу собрался, Степаха, что ли?..

— К тебе, не подавая руки, зло выпалил Степан.

— И в чем ето дело? — уже серьезно спросил Мишка.

— А в том, дружище, что затосковал я, как пес на цепи, пес, убежавший на чужбине.

— И-и-и! — присвистнул Хохлов. — Это дело поправимое, — и метнулся к шкафу, чтобы поставить на стол бутылку.

— Не надо! — остановил его Степан. — Не надо. Тоска у меня какя-то нутряная, ноющая, а в чем дело, никак не пойму.

— Может, баба надоела? — тихо спросил Мишка.

— Баба как баба, да и хватит молоть, ведь не вьюноши мы с тобой.

— И то верно, — согласился Мишка.

— Вот где-то ноет, вот где-то сосет и сосет. Никого в жизни не ограбил, Иудой не был, семейство свое погибшее почитаю, а вот —  тоска!

— Ну нича, глядишь — и пройдет, глядишь — и скуксится эта тоска, — успокоил Караваева Мишка.

— Ну и пойду, встал Степан. — Ты уж извиняй меня, Михаил. Душу надо было отвести.

— Да ничо, да ничо, правильно сделал, что курс ко мне направил, — похлопал по плечу Степана Михаил. — Ты ета, не извиняйся. Вспомни наши муки госпитальные, и полегчает.

Караваев уходил от Михаила несколько облегченный, и ему даже стало стыдно, что в обычный день нацепил награды. Степан пересек неожиданно несколько улиц, чтобы выйти к лесу, а потом уж незаметно пройти к своему дому.

* * *

Вельск начал расстраиваться лет пять тому назад. В деревянную архитектуру быстро стали вплетаться современные многоэтажные дома. А тут еще на юго-западной окраине обосновался завод топливной аппаратуры — дела пошли совсем весело. В городе укладывались новые асфальтированные проспекты, горожане торжественно отпраздновали открытие двух Дворцов культуры. Словом, город раздвигал свои индустриальные плечи, на глазах становился матерым.

Северо-Восточную окраину города цивилизация не трогала. Да и трогать здесь лес никто бы не разрешил. Он, нависнув над приближающимися домами, как туча, окатывал человеческую жизнь хвойным воздухом, манил в свою прохладу, развешивал на своих зеленых лапах тысячи птиц.

Лес жил той жизнью, которая ему и предназначалась природой, а если кто-то воровским путем пытался уродовать зеленое тело, то бор мстил как сам, так и через своих телохранителей. В последние годы сами люди начинали понимать, что убитую красоту деревьев ничем не восполнишь.

В жаркие летние дни лес аукал детскими здравницами, звал к прохладным озерам купальщиков, а уж осенью, когда начинали сверкать своими чистыми шлемами первые предосенние дожди, оживали грибники. В городских квартирах будто готовились в какие-то походы: доставали из кладовок резиновую обувку, ремонтировали корзины, покупали новые ведра и спортивные костюмы. Дожди повторялись, дожди набирали силу, а солнце, хоть и осеннее, свое дело делало — возьмет и прогреет сильно позеленевший лес. И начинались грибные туманы!..

Кто не испытал живительную силу грибных туманов, тот вообще ничего не знает о природе. Ты берешь нож, корзину и ныряешь в лес. Входишь ты в зеленую зелень, как маленький человечек — все внови, все радует и пугает, даже капля дождя, висящая на веточке ежевики, сверкнет вдруг так загадочно, как далекая звездочка. Ступай осторожно, не мни траву, в ее лежащей оранжевой шубе притаились рыжие маслята, спряталось то, ради чего ты пришел. Вот идешь и палочкой, как слепой, раздвигаешь пожухлую траву и ищешь этот дар грибных туманов. Воздух щекочет ноздри, вливается в твое тело хмельным настоем, и тебе хорошо! Тебе так хорошо, что хочется жить на этой земле сто, тысячу лета просто так, просто потому, что есть грибные туманы.

Не любил Степан Караваев одно в грибной поре, когда в таежное нутро просачиваются ватаги случайных грибников. Они, как участники крестовых походов в средневековье на своем пути оставляют распятые деревца, консервные банки, обрывки газет, а самое главное — вытоптанные, выбитые, как копытами, грибные лежбища, грибное жилье.

Сам Степан собирает грибы в потаенных местах с большим искусством и, как правило, в одиночку. Эта тихая охота не нуждается в массовости и крикливости. Она, как сама природа, требует целомудрия, тишины и уважения.

В ту осень грибные туманы были особенно урожайными. Степан ходил почти ежедневно в лес и приносил полные корзины грибов. Навалившаяся год назад тоска чуть притихла, но не проходила. Он то утро — оставит как открытие, как прорезавшуюся истину. Именно в то утро Караваев нащупал истоки тоски, поймал ее холодное жало.

Шел Степан, как всегда, по-медвежьи бесшумно, мясистый толстый нос вздрагивал ноздрями от настоянного воздуха мощно и хищно. Серые глаза под густыми рыжими бровями рыскали по земле и точно находили добычу. Тогда Караваев молниеносно наклонялся своим полноватым телом, и не верилось, что такой грузный человек за считанные секунды сможет срезать гриб. Шел он и шел, пока не вышел на красивую поляну. Осинки, сгрудившись вместе, полыхали огнем,  на фоне зеленого пихтача это был восторг природы, такой восторг, который поднимал тебя под руки и ударял счастливо о землю.

— Вот оно что, — выдохнул Степан. — Вот ведь куда ведет. 

Он почти задохнулся от нахлынувших воспоминаний... Отступала тогда морская бригада, чуток отошла, уж больно большие потери были. Разбрелись по осеннему лесу группы. Степан попал вместе с Петькой Чмуром. Это был настоящий хохол! И вот, когда немцы стали забивать в лес власовский клин, то Чмур, поглядывая па раненого Караваева сказал:

— Ты, сержант, держись туточки, визли мини, бо власивцы — не ни нимцы! 

Петр оказался прав. Власовцы перли нахально, и если взялись отрезать маленькую группу , то убивали наших жестоко, молча. Потрепали основательно и группу, куда входил Караваев. А когда они остались вдвоем с Петром, отбиваясь от наседавших власовцев, Чмур своим телом прикрыл сержанта и вел огонь.

— Получай, падла! — вырвавшись из кустов, заматерился власовец и пустил автоматную очередь в Петра.

— Что там? — кто-то окликнул власовца.

— Да тут двоих дьяволов послал ко всем чертям! — отозвался тот и зашагал на голос.

Сколько они мучились в лесу, ни тот, ни другой не знали. Очнулись в медсанбате. Потом их развезли по разным госпиталям. А уж потом Степан узнал, что Петру ампутировали ногу.

«Вот ведь сволочуга я какой! — смотря на пожар осени, начал поливать себя Караваев. — Тогда также гуляла осень, тоже рдели осины, а Петька заслонил меня своим телом. За все годы я написал ему с десяток писем, а побывать в гостях так и не побывал. — Подлец ты, Степан!»

Возвращался домой Степан широкими шагами, а скорее бежал, грибы сыпались из корзины, но ему было наплевать и на эти грибы, и на эти, дышащие сыростью тропы, и на эти грибные туманы, и на свой дом, и даже на Пелагею. Он знал теперь, почему его посетила тоска, почему прорезался ее огромный зуб. Знал он и о том, что пока не проведает Петьку Чмура, на этой земле ему не будет покоя.

* * *

Вагонный быт известен: коль попадает заботливый проводник, то и вкусным чаем угостит, как-то по-свойски позаботится и даже спокойной ночи пожелает. А если еще  и люди угодили хорошие, — лучшего и желать не надо!

Степан на этот раз не стал отказывать себе в удовольствии: взял билет в мягкий купейный вагон. Пелагея, провожая его, поставила на вагонный столик цветы, зачем-то опустила полку, где должен был спать муж, и вышла из вагона низко опустив голову. Если бы она так не сделала, то мир бы увидел ее слезы, и тогда Степан мог обидеться. 

...Голубой вагон поплыл сначала тихо, потом, будто кто его зло толкнул, рванулся, и уж тогда Пелагея разревелась. «Да на кого ж ты меня покинул!» Она голосила, потому что ее никто не услышит, потому что Степан за долгие годы оставил ее, уехал неожиданно. Она, как и любая женщина привыкла к постоянству, ей мерещилось, что Степан никогда не вернется, что со Степаном непременно что-то случится. Когда стук колес отдалился, Пелагея вытерла рукавом кофты слезы и быстро ушла с перрона.

Соседи по купе, как убедился Караваев, оказались славными людьми. Майор внутренних войск, с огромным шрамом на правой щеке, сразу же стал угощать спутников клюквой, которую вез в большой стеклянной банке.

— Теща снабдила, наваливайтесь, — добродушно улыбаясь в пшеничные усы, окал майор. — Теща-то у меня прямо-таки народная медицина. Вот клюкву она превыше всего ставит.

— Уж это так! Уж это так! -— пискнула маленькая старушка. — От давления клюква до того пригожа, что не надоть других лекарств.

Старушка, как успел узнать Степан, ехала к дочери в Харьков и боялась одного, как бы Клавка не умотала рейс.

— Начальница она у меня, начальница! — побрасывая в рот клюквинки, хмурила маленькие бровки старушка, — Вот, скажем, все проводники есть, а она над ними бригадир. Вот она какая вымахала, Клавка!

Вошел в купе еще молодой парень, но за ним зашла толстая дама и коротко бросила:

— Идем, Глеб, в ресторан, я уже все заказала.

Он молча пришел в купе, молча и вышел вслед за дамой, тихо прикрыв дверь. Он был красивый и не совсем модный, этот молодой человек.

— Лесоруб, — сказал майор. — Я таких встречал десятки, нет, сотни. Наверняка на трелевочном тракторе вкалывает. А в порах рук мазут присутствует. Такие молчуны сутками могут пахать. А эта дамочка не иначе как продавщица этого лесопункта. Она еще воду на этом трактористе будет возить. Поздно поймет свою ошибку детина, а когда поймет, она нарожает столько деток, что на тракторе не увезешь. Может, это к к лучшему!.. 

Степан улыбнулся, слушая майора, а потом неожиданно сказал

— По годам вы вроде бы молодой, а вот шрам — не с войны ли?

— Нет, оперативник я, а шрам — след одной погони. Преступники не вафлями вооружаются при побеге. С одним меня судьба свела однажды.

— Понимаю, понимаю, —  серьезно заключил Степан. — теперь понятно, очень даже понятно...

Лежа на полке, Караваев вновь вернулся к цели своей поездки. Он пытался всячески представить Петьку Чмура. Ему казалось, что фронтовой друг настолько от своей инвалидности настрадался, что пьет в одиночестве и кусает от злости рядом лежащий протез. То вдруг Петро обозначался на древнем кургане: сидит, всеми забытый, и плачет...

Степан думал и неожиданно заснул под стук колес. Сон пришел сразу же, как-то вымахал в полный рост и не хотел уходить. Синяя от трав степь... Веет теплый ветер... Коршун в небе черным самолетиком. Вот уже этот коршун падает, от него что-то отделяется — и взрыв! Бесшумный, но мощный. Степан толкает инвалидную коляску, в которой сидит Чмур. И сдается Степану, что за ним погоня. «Ничего, говорит он. — Мы еще, Петро, повоюем!» «Ты брось меня, — просит Чмур, — брось, Степа!» «Нет, друг ты мой незабвенный, — возражает Степан, — нет! Я тебя до гробовой доски обязан возить!»

Сон мучил Караваева всю ночь, а уж чуть забрезжил рассвет открыл глаза и больше не мог заснуть.

* * *

Солнце еще погуливало, но земля по ночам уже остывала, лес четче вырисовывался на синем пространстве, будто кто-то невидимой рукой создавал гравюры, делал их наброски. Осинник выбросил свои костры и полыхал яростно, березы, как запоздалые невесты, срывали свои желтые сережки, а клены роняли свои красивые листья, и люди их подбирали, несли в жилища, а порой и дарили друг другу.

Вот в такую пору и приехал на станцию Гороховскую Степан Караваев. Он знал: до колхоза, где живет Чмур, всего несколько километров. Но Степана что-то сдерживало, и он не сразу пошел отыскивать рейсовый автобус.

Караваеву в этих местах не приходилось воевать, но он слышал о том, что война особенно глубоко пахала здесь землю, что станция Гороховская несколько раз переходила из рук в руки, что на этом куске земли нашли гибель танковые тараны фашистов. Вот и привокзалье говорило о жарких битвах. Чуть в стороне стоял памятник воину-освободителю, а сразу же за вокзалом возвышался мемориал, на котором были выбиты фамилии павших бойцов. Их было много, этих имен и фамилий...

Степан облюбовал скамейку в сквере и сел. Когда он был вдали от этих мест, то ему все казалось просто: соскочит с подножки вагона, вспрыгнет на первый попавшийся грузовик и помчится в Ореховку. А еще раньше забежит в магазин, чтобы взять с собой бутылку водки, чтобы при встрече пропустить по фронтовой.

И вот поезд, доставивший Караваева, где-то уже далеко, а он сидит в сквере и не знает что делать. Степан чувствовал себя так, как будто не пришел однажды на похороны родного брата, а теперь вот надо бы попасть в его дом, да оторопь берет. И он сидел и сидел...

Шум на вокзале не сразу привлек его внимание. Но там шумели уже несколько мужчин. Людей было много, кто-то играл на баяне, женские голоса выводили песню. Подошедший поезд как бы оборвал это веселье, и люди повалили к вагонам. Степан встал, но не пошел ближе. В один из вагонов почти па руках внесли человека с седой шевелюрой, красивым прямым носом.

— Петр Илларионович! — донесся звонкий женский голос. — Голосуй там за всех нас!..

Караваев поднялся, хотел подойти ближе к перрону, но поезд уже тронулся. Степан остановил мимо проходившего мужчину, извинился п спросил:

— Скажи, друг, а кого это вы провожали?

— Да знатного механизатора, Петра Илларионовича Чмура. В Верховный Совет избрали, так на сессию покатил.

— Чмура?..

— А кого же еще! — как бы удивился мужчина и зашагал от вокзала.


Источник: Ураков Г. С. Белые крылья зимы. Повести, рассказы, новеллы. Белгород: изд-во «Везелица», 1992. Стр. 61-90


На страницу автора

Наталья Крисанова, Виталий Волобуев, подготовка и публикация, 2025