ГЕННАДИЙ УРАКОВ

БЕЛЫЕ КРЫЛЬЯ ЗИМЫ
Повесть

Часть III. ИДУЩИЕ К ВОСХОДУ

Несколько лет назад я отдыхал в Лазаревском под Сочи. Мне нравится это местечко на побережье: здесь поменьше людей, чище черноморская вода, больше возможностей общения с природой.

Вода — моя стихия. И на этот раз я вставал в пять часов утра и бежал из гостиничного номера купаться. Заплывал я дальше буевых поплавков и почти до семи не вылезал из воды: то плавал, то лежал без движения на спине. Вечером, когда отдыхающие сидели в кафе пли расходились на танцплощадки, я вновь посещал теплую воду и плескался в темноте. А чтобы не попасть в немилость к пограничникам, не
особенно шумел в парной купели моря.

— Сибиряк, выходи на берег! — услышал я однажды в темноте повелительный голос.
— Что еще за шуточки? — пришлось огрызнуться.
— Если и есть шуточки, то шут гороховый — Еремин, — последовал ответ.
— Юрий Силыч! — заревел я и выскочил на берег. Мы обнялись.
— Ну и ну! Юрий Силыч, какими судьбами?..
— Вчера отдыхать приехал. Вон, видишь огни пансионата «Тихий Дон», вот и бросил якорек. Дружок еще по службе в армии отыскался, крупный партийный пост занимает в Ростове, помог бумагой, коя называется путевкой...

Весь мой отпуск решительно изменился. Мы вместе с Юрием Силычем бродили в горах, часто ловили рыбу, взяв удочки напрокат, на спор ныряли в глубину и доставали раковины. А вечерами, сидя у меня в лоджии, смотрели на огни проходящих в море кораблей, любовались звездами и порой просиживали до предрассветья.

— Какие это красивые красные туманы! — восклицал Гремин. — Ты только глянь, они, как гривастые кони, пасутся вот у тex скал!

Я смотрел на дальние скалы вправо, которые лежали как бы надломленные большой подковой, и действительно находил
сходство поднимающихся красных туманов с фантастическими конями.

Юрий Силыч в те августовские ночи в Лазаревском открыл двери еще в несколько новелл из своей жизни, которые  я постарался запомнить, а через год, в это же время, но уже на Соловецких островах мне писалось легко, потому что ветер странствий всегда помогает в нашем ремесле. Спасибо этому ветру!

И еще мне писалось легко потому, что рядом я чувствовал дыхание Белого моря, вековых валунов, а еще слышал крики любимых мной чаек.


СТЕПНЫЕ ЛЕГЕНДЫ

Цугульскнй Доцан лежит как огромная чаша, окруженная лысыми сопками, коридор ветров — река Онон. Это та самая река, которую древние певцы Монголии воспевали как колыбель радости и успокоения. Весной и осенью куда ни шло, а зимой потоки ветров с такой грубостью обрушиваются на пади, где стоят гарнизоны, что небо делается в овчинку. Ветры угрожающе гудят, девятибалльная сила поднимает с земли не только песок, а и щебенку, которая сильно ударяет в лицо и даже вызывает царапины и кровоподтеки.

В такие сумасшедшие вечера мой новый друг — полковой художник Владька Скок — любит читать Витькино стихотворение:

Азиатская мельница мелет,
Мы,
Как идолы,
Задубели,
Мы,
Как идолы.
Так спокойны,
Что спокойствием этим —
Достойны!

Почему ему понравились строки, я не знаю, но Владька твердо верит, что поэтическая звезда Витьки Горбунова только разгорается. Я сомневаюсь, потому что ни одного Витыкиного стихотворения дивизионная газета не напечатала. Но с Владькой спорить бесполезно! Он признан как Витькой, так и мной эрудитом. Скок медлителен, в армию попал из училища живописи, великолепно знает поэзию, французский язык и в свою Москву влюблен по уши. Мы в свободные вечера берем у Владьки многое. Друг рассказывает нам о Сурикове, Репине, безмерно восхищается Пикассо, о котором мы вообще ничего не знаем. Его спортивная фигурка легко передвигается по большой комнате,  заставленной  подрамниками,  кисть в руке то подскакивает вверх, то он ею нацеливается и наносит быстрый мазок на холст. Работает Владька артистически, увлекательно!

А вот  альбомы! Их у него — стопы. Чего там только нет:
и пейзажи степи, и этюды реки Онон, и карандашные портреты друзей, и  кусочки  к  будущим батальным    картинам. Владька мечтает связать свою судьбу с Грековской студией, но пока из-под руки вылетает полковая наглядная агитация.

Но таких вечеров, когда мы собираемся вместе в комнате
Владьки, мало. То ночные учения, то инспекторские проверки
То занятия в дивизионной партийной школе. В нашей памяти как-то сразу стерлись нюансы последних дней в учебном дивизионе... Выстроили курсантов, зачитали приказ и присвоили звания сержантов. В ту же ночь большую группу выпускников подняли по тревоге, погрузили в вагоны, и эшелон пошел! Но радость наша была преждевременная. Вагоны, постукивая на стыках, убегали не к берегам Днепра, а волочились куда-то к восточной границе.

В одну из ночей, после того как таежный пейзаж сменился степью, эшелон встал. Разгружались молча, без суеты, потому что мы были уже не желторотики, как нас называли когда-то, а стреляные воробьи. Скажем, марш-бросок этак верст на двадцать для моих сверстников был плевым делом. В ту ночь мы и совершили такой марш в Цугульский Додан.

А дальше события разворачивались с такой быстротой, что я не успел глазом моргнуть, как Витьку политотдел направил комсоргом батальона в один из полков, а меня в другой. Два этих полка разделяла небольшая сопка, и хорошим спортивным шагом от меня до Витьки можно было дойти минут за тридцать. Но чаще мы встречались в дивизионной партшколе. Там нас учили. Мы постигали азы великого искусства — искусства увлечь за собой людей, увлечь их словом и делом.

Вот и наступила пора рассказать о том, как мы стали комсоргами батальонов. О Витьке мне говорить проще. Его открыл замполит Лалетин. Партийный работник в гражданке,
Василий Егорович безошибочно находил стерженек в человеке. Он как-то сразу выделил Горбунова. Они часами вели беседы на немецком о Гете и Шиллере. Лалетин прямо поражался феноменальной памяти моего друга, вот только внешний вид Горбунова всегда приводил в смущение замполита.

— Что у вас за вид, Горбунов? — части спрашивал Лалетин, — Пилотка смотрит звездочкой назад, пряжка ремня почти на боку, воротничок — расстегнут.
— Виноват! — оправдывался Витька.

Но все повторялось снова, снова и снова! В конце концов, все будто привыкли к внешним странностям Горбунова и ценили его за ум, за человеческое участие. И еще ребята любили Горбунова за ту же, которую я знал в детдоме, настырность. Витька не любил болтунов и сам никогда не болтал того, чего не мог сделать. Все знали, что на учениях, чуть кто-то отстанет, всегда найдется рядом не такое уж атлетическое плечо Горбунова. При раздаче пищи Витька всегда оказывался последним, и даже мизерное чревоугодничество было ему противно. За короткое время он стал лучший комсомольским активистом бригады, а потом и дивизии, в которую нас перебросили.

Со мной дело обстояло совершенно не так. Однажды на одном из комсомольских собраний полка присутствовал политотдела майор Сманов. Ребята любили его за простоту, за какой-то зычный, по привлекательный голос. Он подошел ко мне и, тряхнув за плечо, убедил:

— Еремин, не отсиживайся пескарем, я тебя давно приметил. Чтоб сегодня выступил! Все мы с этого начинаем.

И я выступил. Но это выступление позорным пятнышком осталось в моей памяти. Сначала все шло хорошо, а потом я на чем-то споткнулся, долго молчал и вообще перестал разговаривать. Сманов меня выручил, а уж после собрания успокоил:

— Ты повторил меня, Еремин! Со мной подобное дважды стряслось. Не робей, воробей! В тебе сидит комсомольский бесенок! Понял?

Позднее я понял, что выступать перед людьми не так просто, и ещё я понял, что без волнения лучше и не выступать Если ты холоден, если в тебе угли, а не костер, оратор обречен на гибель. Сколько же было этих выступлений за мою комсомольскую жизнь! Они звучали в казармах и на диком ветру, слова кружили под дождем и в жгучий мороз. Не так давно один из врачей, улыбнувшись, высказался:

— Фарингиты, голуба, у всех политработников минувшей войны прижились. А теперь мотай на ус!.. Мотай и больше меня не спрашивай об этом.

Провал моего первого выступления шокировал меня, но не положил на обе лопатки. Наоборот, я даже как-то разозлился. Что я, хуже других! Но, видимо, не только за умение держать речи стал я комсоргом, просто что-то откопали во мне однополчане. Да и обрастать друзьями я умел, и спортивную закалку нельзя сбрасывать со счетов. Словом, я стал комсоргом батальона...

Лето на Ононских берегах скрасило тяжелую службу. На сопках зазеленела трава, в распадках как бы вышли на пастьбу робкие цветы, распахнулось голубое небо, н жаворонки носились то вверх, то опускали вниз свое извечное многоголосье звоночков. А тут и вода прогрелась в реке. В один из выходних дней мы пошли на Онон и накупались так, что, лежа на горячем песке, вздрагивали. Аветик — а он был сейчас старшиной — и Витька смотрели в небо, положив ладони под голову. Владька, покачиваясь, оспорил какой-то мой вывод и ударился в историю:

— Вы считаете, синьоры, что эта степь без рода и без племени. Что она, так сказать, бедна своим прошлым? Шалите! Тут паслись кони великого Чингиса. Я даже чувствую прохладу шатров... А вон, сопку видите? Так она называется Семеновской сопкой. Существует легенда, что, отступая, Семенов держал там последнюю оборону. А еще по этим степям шли даурские красные партизаны! Чуть правее, то есть у станции Оловянная, читинские красногвардейцы в пух и прах разбили семеновцев. А вы говорите, что степь глухая и слепая.

И откуда все это знает Владька?..


ВОТ ТАК ВСТРЕЧА!

Нам почему-то снабженцы перестали показывать ко-ки. Или потому, что шел уже к осени 1944 год и советские дивизии наносили тяжелые удары по гитлеровцам в Европе, или потому, что снабженцам самим надоело держать на голодном пайке всю систему огневой подготовки батальонов, стоящих в сопках. Остряки горько шутили: «Ни патронов, ни бабешек, ни бомбежек!».

И вдруг старшины рот начали весело докладывать командирам:

— Живем, как боги, опять получили патроны! Ротные были на седьмом небе, делали контрольные стрельбы, учили уму-разуму тех, кто любил пулю послать «за молоком». Я считался лучшим пристрелыциком в батальоне и работ прибавилось. Командир батальона Давид Александрович Гугушвили, расположением которого я пользовался постоянно обычно меня поучал один на один:

— Ты, Юрка, гоняй бездельников на огневом рубеже, учи их, бога ради, не дергать, как укушенному, за спусковой крючок. Пойми, комсорг, лучшая тебе оценка за дела комсомольские — отличная стрельба!

Вчерашний архитектор Тбилиси Давид Александрович, тоненький, страдающий гастритом, не только лихо носил традиционные грузинские усы, а и был просто неутомимым комбатом. Красивая его жена, неизвестно как приехавшая недавно в гарнизон, просто ревновала капитана к службе. Наш комбат был комбат: надо — ночует в казарме, а добьется того, что захотел. Я любил этого человека преданно и нежно, как может любить молодость, если чувствует, что в кумире нет фальши.

Как-то ранним утром я взял трех солдат, ко мне присоединился командир роты Вася Комиссаренко со своими пристрелыциками, и мы пошли на стрельбища. Но не успел я со своими людьми даже мишени подгоговить, как прибежал посыльный:

— Товарищ старший сержант, до капитана Гугушвили, дуй во все лопатки, сказал, бежать!..

Я вернулся в расположение и разыскал комбата во взводе связи. Он за что-то отчитывал взводного Кирюшкина, а когда Давид Александрович был возбужден, то начинал говорить с сильным акцентом:

— Дарагой, нэ надо, слюшая, нэ надо таки тошно, надо — дэл! Пэнимаешь, надо — дэл!

Маленький Кпрюшкин стоял красный, рыжие усы тикали над губой как маятник, левая ступня от волнения откинута влево и стойка получилась, как у Чарли Чаплина, смешная.

Увидав меня, комбат махнул рукой и пошел, я за ним. Kогда вошли в канцелярию и Гугушвиили успокоился, последовал звонок.

— Комсорг его встретит в штабе полка и приведет в батальон, — отвечая кому-то на звонок, сказал капитан. — Вот какое дело, Юрка, начальника штаба батальона нового прислали, встретишь, да потеплее сделай все, комсомолия! Приведешь сюда.
— Слушаюсь!

И я пошел. Пока пересекал плац, территорию соседнего батальона, мне почему-то вдруг неожиданно пришла мысль, каждый день в полк прибывают по два-три офицера, которые побывали в боях, а замполит полка подполковник Каширин так увешан орденами и медалями, что в глазах pябит. Прислали его тоже месяц назад. Кого же я встречаю!

Дежурный по штабу полка, щеголяя новыми сапогами, открыл  кабинет помощника начальника штаба и звонко пригласил:

— Товарищ старший лейтенант, за вами пришли!

Из кабинета вышел мои кэп, Семен Никифорович Яснов!

— Кэп, — бросился я.
— Юрка! Дорогой! Ты?.. — Семен Никпфоровнч, не стесняясь дежурного, плакал, я тоже вытирал слезы. Мы то обнимали друг друга за плечи, то всматривались в лица.
— А ты возмужал, Юрка!
— Есть такое, Семен Никифорович, да и вы изменились. — Сильно?
— Не очень, но есть. Седин иного, Семен Никифорович!..

Так в обнимку мы и вышли из штаба полка. Дежурный с какой-то завистью глянул па меня. Комсорг, а его обнимаетстарший лейтенант, у которого на груди орден Красного Знамени, медаль «За отвагу».

Мы договорились с кэпом, что афишировать свое знакомство особенно не будем, а дружба — по гроб! Вечером Семен мне рассказал свою одиссею с того дня, как мы расстались.

— Вы в бега, и я в военкомат. Уважили, черти! Перед тем как уехать, расписался с геологиней, ее на неделю отпустил ко мне начальник партии. И я объявил Светлане, что ухожу опять на фронт. И — в путь.

Был в морской пехоте, вторично продырявили. За ночной поиск — орден. Лежал в госпитале в Иркутске. Там и получил от Светланы письмо: «Прости, Семен! Он не убит. Мы встретились. Еще раз прости и здравствуй!». Вот так, Юрка, я здравствую, а под сердцем — гвоздь раскаленный.

Ночевал Семен в моей комнате, завтра его квартиру побелят и он переберется в этот же дом офицеров, где живу я. Мы сидели долго, кэп выпил стакан спирта и тихо пел, как, как шел в атаку моряк, родом из Ахтырки. Песня брала за душу и мне стало очень жаль Семена.

— Семен Никифорович! Хочешь, я стану твоим младшим братом?
— Хочу!

Мы взяли иголку, прокололи друг другу пальцы и побратались.

Ночь я спал тревожно: дуло из-под двери, и я, укрываясь шинелью на полу, то засыпал, то опять открывал глаза. Когда
же совсем потерял надежду заснуть, вдруг вспомнил один случай, который как-то забылся.

Кэп тогда отлучился с буксира и не был сутки. Циклоп, чувствуя себя хозяином, отправил кочегара за спиртом. Ягодкин — забубённый человек — спускал с себя все, если начинал пить. Вернулся кочегар навеселе, но ничего не принес. Механик рассвирепел и ударил Ягодкина по лицу. В это время поднялся на «Егорку» кэп, он, конечно, видел все. Мы думали, что Семен Никифорович сразу же взорвется, но Яснов прошел к себе в каюту. А ночью, когда все спали, Семен вошел в кубрик механика и молча стал его лупить. Я слышал, стоя на вахте, как кряхтел от ударов Циклоп, а кэп тихо бросил: «Сволочуга! Гад! Собачья печенка!..»

Утром механик, поблескивая свежими синяками, гонял нас за любой промах, как сидоровых коз.

Я вспомнил это и совершенно неожиданно заснул, хотя рассвет уже вползал в мою маленькую комнату.

МОИ РАЗНОГЛАСИЯ С ГЕГЕЛЕМ

За что я ценю и по сегодняшний день армию, так это за внезапность факта. Спишь, прибегает посыльный и такое брякнет, что через несколько часов ты находишься уже в тридевятом царстве и в тридесятом государстве. Так получилось и на этот раз.

Вместо того, чтобы готовиться к ноябрю, нас, десять комсоргов, имеющих сержантские звания, вызвали в политотдел, а ночью поезд «Чита – Иркутск» увозил маньчжурцев к Байкалу. Сухой паек мы променяли на бутылку водки и устроили маленькую пирушку. Плеснув каждому по несколько граммов, Витька предложил тост за комсомольское братство.

— И еще тост, — перебил его Венька Кадымаев, — чтоб нам встретились хорошие девчонки! Правда, ребята?..

Мы все согласились с сапером и опрокинули жидкость. Колька Стрельцов — комсорг из артполка — начал читать стихи какого-то индуса, по мы запротестовали. Один Федя Глушков, учитель по профессии и старший из нас, молчал. Потом и его расшевелили, а когда расшевелили — Федя тихо, но с каким-то внутренним волнением прочитал стихи «О прекрасной даме» Александра Блока.

— Вот это да! — выдохнул Кадымаев. — Невероятная силища! А я ведь, ребята, Блока совсем не знаю, — чистосердечно признался он.

Никто из нас ему не сочувствовал, потому что и мы о Блоке знали всего ничего. Вагон мчался и мчался. Мы почти не спали сутки: так много хотелось сказать друг другу, так раскованно впервые мы чувствовали себя. Офицеры, следовавшие в вагоне, осуждающе посматривали на нас, и если бы мы были где-то а расположении части, то наверняка получили бы замечания за несоблюдение субординации.

Иркутск встретил холодным днем, посеивающейся поземкой и почти пустыми трамваями. Сибиряки, как известно, любят ходить пешком, особенно в первые морозные деньки. Вот вагоны и позвякивали пустыми телами.

Вечером нас разместили в Красных казармах. Мы на несколько месяцев зачислялись в военно-политическое училище. С прибывшими долго не разговаривали, начальник училища на первой встрече изложил программу в нескольких словах.

— Учебный процесс — плотный, требования — высочайшие, дисциплина — железная. Вы не мальчики, сами воспитывали людей, отсюда и все прочее. Ясно?

Пока многое было неясно, но так уж устроена армия, что подчиненный чаще помалкивает. Не было вопросов и у нас.

С первых же дней у меня начались разногласия с Гегелем и не только с Гегелем, но и с другими философами. Совершенно не знавший первоисточников марксистско-ленинской теории, я, что называется, плавал. И чем больше я читал философские работы, тем труднее мне было выступать на семинарах. Кадымаев брал зубрежкой, Глушков еще в учительском институте изучал Ленина и Плеханова, Витька от природы был умный, а мне совершенно невмоготу — майор Зимин косится, ставит тощие трояки в журнал и гоняет меня на занятиях жутко.

С другими дисциплинами я в ладу: на строевых — гвоздь, на физо — будь здоров, топография — любимый предмет, в огневой — бог, военное искусство — по плечу, тактика — сносно, но держусь. С философией — гибель! Я все больше и больше прислушиваюсь к Феде Глушкову. Он не зубрит ленинские работы, а с каким-то вкусом впитывает их в себя, обложившись словарями и различными выписками. Много задаёт вопросов лектору, часто полемизирует с выступающими. Этот кривоногий Федя настолько силен, что некоторые преподаватели, так мне кажется, побаиваются его каверзных вопросов.

Попробовал и я методу Глушкова, но наткнулся на глухую стену все той же философии. Вот тогда и пришел мне на помощь Федя. Он целыми вечерами разъяснял диалектические законы, умело вплетал примеры, помогал разобраться в ленинской полемике с народниками и экономистами. Я набирался сил, смелее выступал на семинарах, майор уже не косился на меня, а поглядывал с некоторым любопытством. «Так-так, — думал я, — что-то и я стою, коли преподаватель Зимин начинает улыбаться».

Дни н ночи, загруженные по брови, летели с быстротой стрижей. Нам почти не давали отдыха. Подъем. Занятия. Вечерами — разгрузка угля из вагонов. В выходные дни — кроссы и соревнования. А если еще учесть: выпуск стенгазет, художественную самодеятельность, спортивные кружки, то сон едва успевал восстанавливать растраченные силы.

Но молодость есть молодость! Если даже ей дают не такой уж калорийный паек, все равно она нет-нет да и вспомнит, что есть девичьи глаза, есть просто девушка, которую обязательно ты встретишь! Многие курсанты заболели самой счастливой болезнью — любовью. Влюбленные напоминают лунатиков, а лунатиков в армии не признают. В армии признают здорового духом и телом мужчину, на то она и армия. Ты обязан в несколько секунд одеться и обуться, орлом глянуть в глаза начальству и ринуться выполнять приказ. В училище старшина, например, сам господь бог. Увольнительные — в его руках, тихое исчезновение на часок — только через его недремлющее око. К весне у нашего старшины стали потихоньку отнимать подобные полномочия. В журналах все чаще исчезали пятерки, а их место занимали традиционные тройки. Да и сам старшина засыпался по двум предметам.

— Ну, мальчики, спасибо вам от души! — съязвил, выстроив нас, комроты. — Спасибо от моих сынков и будущих внуков!

Это не предвещало ничего хорошего, ведь выпускные экзамены надвигались, а государственная комиссия спросит не о вздохах Верочки с Ангарской улицы, а по существу предмета. Вот так!..


ГОЛУБАЯ МОЯ, ГОЛУБАЯ!

Я не помню, кто тогда из курсантов окрестил сад Первомая Дунькиным садом. Поскольку этот сад был ближе всех увеселительных учреждений к Красным казармам, то среди ребят его популярность была несомненной. Ходил и я туда два раза, но однажды, получив вместе с Величко увольнительную, мне расхотелось топать в сад.

— На распутье? — спросил старшина,
— Угу!
— Пойдем со мной, я тебя с такой голубинкой познакомив пальчики оближешь.

Тон разговора мне не не понравился, но Величко успел повоевать, разбивался на самолете, служил в Монголии и еще у него какая-то романтическая любовь с бывшей одиополчанкой — я согласился. И мы зашагали на улицу Красная звезда через весь город.

Крюковы встретили нас чаем, радушием и даже поставили на стол бутылку вина. Степан у них был свой человек, без пяти минут зять, и с ним не церемонились. Он заводил патефон, разжигал самовар, чистил картошку и успевал обнимать , демобилизованную по ранению радистку. Не было пока еще Маши, которую ждала и сухощавая мать, и юркий братишка, и Елена, то и дело затягивавшая тяжелый узел волос на голове. Я уже знал, что Мария учится в балетной студии музкомедии и даже выступает в кордебалете.

Когда мы пели «Эх, дороги!», дверь тихо скрипнула, и на пороге выросла маленькая фигурка. Девушка так повела своими серыми глазами, что у меня екнуло сердце. Она долго рассматривала нас, но мне показалось, что и она давла возможность рассмотреть себя. Беличья шапочка, из-под нее выбиваются светлые и чуть вьющиеся волосы, романтическая шубка — в талию, фетровые, сапожки никак не
могут спрятать стройность ног, маленький прямой нос и ямочки щеках делают ее похожей на какую-то киноактрису. Но какую, так вспомнить и не могу!

Видя мое состояние, Степан, словно бы наклонившись случайно ко мне, тихо сказал:

— Влип? Чувствую, что влип!

Я, как дурак, махнул головой. Мы танцевали с ней танго «Брызги шампанского», сидели в дальнем углу, я тронул ее руку, но все было как сон, как наваждение.

С того дня воспоминание о Маше лихорадило меня, а короткие встречи приводили в такое смущение, что после них хотелось выть от тоски где-нибудь на чердаке. Я ее ревновал, я писал ей письма, я ни разу не поцеловал Машу — так высока была моя любовь. О чем я ей говорил, того сейчас не вспомнить. И если бы сказали: «Умри, Еремин, за нее!», умер бы, не моргнув глазом.

О, святая наивность нетронутой юности! Как я рад, что ты была во мне, что твои истоки долго не пополняли реку познания человеческих взаимоотношений. Ты, нежнейшая завеса тумана, долго не подпускала к моим глазам рисунки человеческой наготы, оберегала отроческую слабость, учила великодушию и рыцарству! Спасибо тебе за это!

Что делалось со мной, я и передать не могу. Витькины стихи работали на меня, Кадымаев подарил мне свои яловые сапоги, а сам теперь шастал в кирзе. Федя с некоторой циничностью поучал, как необходимо вести себя в первый вечер, во второй, через неделю и через месяц.

У нас же с Марией любовь вспыхнула до самых звезд. Мне казалось, что они горят ярче только потому, что полыхают наши чувства. Тот вечер я готов был вырезать из природы и приколотить его где-нибудь у сердца. Мы стояли на берегу Ангары, вода дышала чистотой, выгибала бегущую спину звала в свои заколдованные объятия.

— Юра! — тихо сказала Маша. — Ты любишь меня?

Я упал на колени, но это была не театральность, а глубокое убеждение, что только так я могу доказать ей свою верность.

— Верю, Юра! — прошептала Маша. — А это... а это — перстенек! Я дарю его тебе, мне Елена помогла купить. Офицерам нельзя носить, так ты храни, по не очень далеко, когда будешь в одиночестве, то надевай на палец.

И Маша отвернулась, ей было стыдно за перстень. Я ткнулся в ее щеку. Это был единственный поцелуй за все наши встречи...

Шел я в тот вечер в Красные казармы как шальной, мне встретились два курсанта из Мариинского училища и поросили пятерку. Я их плохо знал, но отдал последнюю пятерку. Чудаки, что они понимали в этом весеннем вечере?..

Утром после завтрака последовал приказ: всем идти в актовый зал. Вот уж где гром средь ясного дня: раньше, чем мы предполагали, начинаются государственные экзамены. И они начались. Казалось, комиссия спешит, кто-то ее подгоняет, нас просто локотками выталкивают из стен училища...

Кто не получал офицерских погон в юности, тот смутно представляет высочайшее торжество души человеческой! Испытал и я такие минуты, когда в памятный вечер зачитали приказ, и я, поблескивая офицерскими погонами, стоял среди своих друзей, как бы узнавая и не узнавая их.

Я несколько недель не был у Маши и бежал по городу, как почтальон, несущий адресату срочную телеграмму. На пороге меня встретила Елена, поздравила с офицерским званием и сказала, что Маши нет дома.

— Ушла к приятельнице.
— К какой? — я их всех знал.
— Не знаю.

Что-то мне не понравилось в Елениных словах, где-то я улавливал вранье.

— Елена Владимировна, где Маша? — еще настойчивее спросил я.

В это время на лестнице послышался смех Марии и мужской баритон. Они вошли. Это был лейтенант танковых войск, высокий, я бы сказал, неотразимый тип.

— Знакомься, Юра, мой школьный друг! — представила Мария танкиста. — Костя недавно из госпиталя. И вообще, Юра, нам надо поговорить один на одни.

Мы вышли на улицу, и Маша, пряча глаза, сказала мне:

— Юр... Костя на мне женится, и я согласна. Ты, Юра, прости меня. Я Костю еще в школе любила...

Я бежал по весенним улицам, я слал ей проклятья, а себежелал смерти. Вот расстреляли когда-то Колчака на ангарском льду, как хорошо было бы шлепнуть меня, чтобы не разрывалась душа, а еще, чтобы шлепнули ее, балериночку из музкомедии!..

Анrapa, как всегда, полыхала холодным огнем, и я бросил в синеющую пучину перстень моей первой любви. Бросил, как червяка, снятого с крючка.


ТИШИНА

Удивительно ласковое лето стояло в Чите в 1945 году. Постепенно улетучивались радости Дня Победы и люди начинали чувствовать, что война оставила много утрат и потерь, что вокруг есть пустоты и раны. Как бы успокаивая человеческое существо, земля дарила богатые плоды и ягоды, звала на рыбную ловлю, выносила на оживленные рынки щавель и полевой лук, распространяла запах меда, совала в руки лишний кусок хлеба.

Как мне сказали в политуправлении фронта, мой батальон стоит на станции Кука, на Яблоновом хребте, и заготавливает дрова, но днями должен выехать в Цугульский Доцан. В запасе было несколько дней, и я уговорил Витьку погостить у Феди Глушкова. Его понтонщики стояли на берегу Ингоды, и мы купались до одури, рвали в хвойных лесах голубику и ходили с черными губами. Комбат понтонщиков любил Федю, Внимание майора перенеслось и на нас. Он приказал снабженцам зачислить Витьку и меня на котловое довольствие, а вечерами вместе с женой угощал нас рыбными пирогами.

Остались мы с Витькой в Чите еще и потому, что соскучились о большой свободе, хотелось побывать в кинотеатрах, посидеть, растягивая время, в парикмахерской, подефилиро-вать в новом офицерском костюме по улицам, сходить в музей, узнать вообще город.

Чита нам сразу же понравилась. Город лежал как бы в гигантской .хвойной чаще, ветра гудели где-то там, в горах, а сюда, если они и спускались, то, очевидно, только весной. Лето же стояло тихое, небо голубое-голубое, как распахнулось, так и не собиралось покрываться морщинами туч. Воинские гарнизоны стоят здесь с самых давних времен. И это отразилось на взаимоотношениях людей. Незнакомого военного могут запросто попросить к себе в гости, поставят на стол последнее, а если негде переночевать, то и угол найдется.

Женщины лишены кокетства, обрели деликатный практицизм, сами лишены жадности и баззаботно прощают маленькие предательства мужчин. В городе царит дух армейского уклада. И все, почти все подчинено этому укладу, противоречий не может быть от того, что такое бытие выражает истинную сущность бивачной жизни, если она даже и не сиюминутная.

После армейской регламентации, после уставных рамок и училище, после огромных физических нагрузок мы чувствовали себя с Витькой на седьмом небе. Я зачастил в парикмахерскую на углу улицы Калининской. Под маркой подправления черненьких усиков мне непременно хотелось сидеть в кресле, которое обслуживала Люся. Это была, как я теперь понимаю, опытная блондинка с пышными грудями и длинными пальцами. Ее ладони так ласкали после бритья щеки, что сердце куда-то проваливалось. Люся чуть прислонялась своей грудью к моим плечам и знала, что делает. Искушение было велико, и я не устоял. После очередного киносеанса Люся увела меня к себе и уложила в такую же пышную, как она сама, постель.

— Ты что, с нами никогда не имел дела? — спросила меня Люся, чувствуя, как цокают мои зубы и тело мечется в пожаре.

Утром я вышел от парикмахерши выжатый, как лимон, с огромными синяками под глазами и укусами на губах. Я был противен себе. Меня даже подташнивало. Я забрел на вокзал, позвонил Феде Глушкову и попросил Витьку.

— Витя, ты забери мой чемодан и увези с собой в Доцан, а я сейчас же выезжаю в свой батальон. До встречи!
— Что-нибудь случилось? — взволнованно завопил Витька. —Юрка, что случилось?..
— Всe хорошо, Витька! — успокоил я друга. — Просто хочу посмотреть дикие леса Яблонового хребта и станцию Кука. Просто я соскучился по Семену...
— А-а-а! — донеслось до меня.

Ехал я мрачный и злой, противность на себя не проходила. Попросив закурить у соседа, я вышел на площадку и стоял там долго-долго. За окном бежала зелень лесов, тянулась лента реки, делая замысловатые зигзаги, чашечки телефонных столбов как бы покачивались и хохотали над моей беспомощностью.

«Зачем все это было? — спрашивал я себя. — Зачем? И эта ночь в душной комнате, пропахшей одеколоном, и эта Люся со своим жадным ртом и сильными липкими руками? Разве такой бывает любовь?..»

Долго бы я себя еще мучил, если бы не высокий мужчина с тонким лицом и седыми густыми волосами. Он курил, смотрел на меня, на что-то решился и пригласил в вагон:

— Пойдем, лейтенант!

Я пошел, мне нужен был кто-то. Мужчина развязал вещмешок, достал бутылку и стакан, налил жидкости и сунул мне:

— Выпей! Помогает, но часто зельем не балуйся.

Я выпил и закусил лепешкой, которую спутник вытащил из кармана куртки.

— Со мной такое бывало после первой бабы, — как бы между прочим обронил мужчина.

У меня глаза на лоб полезли, я покраснел: каким образом узнал мое состояние этот человек?

— Да не смущайся, лейтенант, нас ведь двое в купе, а через это всяк проходит. Ну, бывай здоров! Вот и моя остановка.

Поезд замедлил ход, стал, и высокий выпрыгнул из вагона. Я смотрел на него из окна, но мужчина пошел к маленькому вокзальчику, не оглядываясь.

Вдруг произошли метаморфозы: я почувствовал в себе легкость и мужское достоинство. На станции Кука душа моя вообще воспарила: куковала где-то в глубине леса кукушка, аккуратиые и чистые домики поселка манили своей непосредственностью, девочка, гнавшая гусей, улыбалась мне своей веснушчатой мордочкой. Мне стало хорошо! Вот скоро, вот сейчас я увижу комбата, ребят, своего кэпа, своего брата Семена! Я бегу в гору, где среди сосен видны уже палатки...


ТРЕВОГА

Когда мы возвращались в Цугульский Доцан, я всего один день задержался у Феди Глушкова. Мне хотелось как-то отблагодарить его, да и поздравить с женитьбой — он только что расписался с Женей Кочиной с картографической фабрики. К ним в маленькую квартиру я ввалился с вяленой лосятиной, сушеными грибами, в объемистой сетке приволок несколько банок варенья: наш повар Ферапонт Авдеич — сухонький мужичок — был спец по варке различных варений.

Федя, косолапо ступая, обнял меня молча, крепко поцеловал в губы и усадил завтракать. Женя, любовно посмотрев на мужа, убежала на работу.

— Ты, Юра, извини, но я сбегаю в батальон, — сказал Федя, — последние дни у нас напряженные, все время тревоги. Я вернусь быстро...

Но прошел час, два, перевалило за двенадцать, а Федя не приходил. Потом раздался звонок:

— Старина! По телефону не могу кое-что сообщить, хватай шинель и дуй к вокзалу. Подойдет додж с номером 20-21 — это командира батальона понтонщиков с Онона, садись к нему и жми к своим.

Я, ничего не понимая, ускоренным шагом двинул к вокзалу. Вот тут мне и бросилось в глаза новое течение в жизни города. К вокзалу и от вокзала сновали снятые с консервации новенькие машины, по улицам передвигались офицеры, солдаты, прибывшие откуда-то. Это можно было понять по тому, как они озирались, идя по незнакомым улицам.

На вокзале это еще заметнее чувствовалось: два эшелона, проскочившие без остановки, везли на восток зачехленные танки; из теплушек, не скрывая себя, поглядывали на меня, небрежно расстегнув ворота гимнастерок, офицеры и солдаты. Почти у каждого на груди сверкали ордена и медали.

— Говорят, рокоссовцы! — дымя самокруткой, восхищенно воскликнул солдат. — Куды прут? Токма военная тайна знает.
— Может и рокоссовцы, — согласился рядом стоящий сержант. — А еще, как я сам был фактически свидетелем: японский консул по Чите носится как угорелый. То машина с ихним флажком туды, то сюды. Эк оно оборачивается! — философски присвистнул вновь солдат.

Я выскочил на привокзальную площадь и увидел додж. Комбат понтонщиков с Онона, откинувшись назад, сразу захрапел, как только мы выехали за город. Его лысина поблескивала. Шофер гнал и гнал машину. К вечеру я почувствовал, что начинаются степи, ветер гудел сильнее, обтекая тело машины. Ели мы на ходу: сначала майор и я, потом майор сел за руль, а водитель набросился на сухой паек.

— Поспи! — приказал майор солдату. И шофер закрыл глаза, а через несколько минут сладко посапывал.
— Думаешь, лейтенант? — впервые за дорогу пробасил понтонщик.
— Да так, всякое на уме, товарищ майор.
— Думай не думай, лейтенант, а шпаги придется обнажить.

Больше он ничего не сказал. Когда же мы приехали на станцию Оловянная, майор коротко бросил водителю:

— Миша, отвезешь лейтенанта в Цугульский Доцан. Да чтобы одна шина там, вторая здесь! Пока, лейтенант!

В батальоне меня встретил радостный Семен Никифорович и, потирая руки, шепнул:

— Идем ко мне, жратвы — горы, разговор — с глазу на глаз.

Мы сидели в комнате начальника штаба и уплетали ту-■■ишу, прекрасные сухари и даже колбасу.

— Откуда все? — спросил я.
— Не говори и не спрашивай, — перебил Яснов. — Второй день интенданты кормят по фронтовым законам. Я ведь это знаю, Юрка.
— Думаешь, война?
— Не думаю, а уверен! Два дня командиры полкой и начальники штабов у комдива.
— С ними? — махнул я рукой на восток.
— А еще с кем? Самураи пять лет держали скованной нашу границу. Долг, Юрка, платежом красен...

Не успели мы еще закончить обильную трапезу, как прибежал посыльный Стацун и крикнул:

— Товарищ старший лейтенант! Товарищ лейтенант! Боевая тревога!

Мы побежали к казармам...

От складов неприкосновенного запаса уже двигались старшины с небольшими группами солдат, на плечах у каждого белели новые ящики с патронами. На плацу, соблюдая свои места, выстраивались роты и батальоны. В сторону Оловянной, а может левее, пронеслось несколько самолетов. За сопкой, где стояли танкисты, гудели моторы...

Тихий и задумчивый август даурских степей перестал быть тихим, что-то беспокойное поднимала па своей груди земля, даже сочные в этом году травы будто ощетинились, даже одинокий коршун, парящий в сини, теперь напоминал не птицу, а черный самолетик.

Батальон был в сборе. Начальник штаба крикнул:

— Равняйсь! Смирно!

И стал рапортовать комбату. Гугушвили выслушал Семена Никифоровича, резким движением разгладил усики и, вздохнув полной грудью, обратился к строю.

— Товарищи солдаты и офицеры! Мы объявили войну империалистической Японии!..

Замполит Носов тронул меня за локоть и тихо посоветовал:

— Выпустить боевые листки, поговори с комсомольским активом. И вот еще что: дай самый подробный инструктаж комсоргам рот. Через несколько минут тронутся маршевые колонны, солнце печет, так что дорога не из приятных. К слабым прикрепи выносливых. Ясно?

— Так точно, товарищ капитан!

Я успел ещё раз окинуть строй солдат и убедился. что ребята за последние полтора года окрепли физически, смело шли к трудностям, выполняли команды с достоинством. Вот когда я почувствовал, что там, в Мальте, государство берегло нас, давало возможность окрепнуть стриженым мальчишкам, не бросало поспешно в огненную купель. Да и держать у восточных границ надо было кого-то,


ПОХОД

Партработа тем и живуча, что ее капилляры проникают через весь организм коллектива. Парторг батальона старашина Федоров успел провести партийное собрание, закрепив членов бюро за каждой ротой. Солдаты и сержанты подавали заявления в партию, и эти заявления были священным зовом сердца.

Ко мне на одном из привалов подбежал Володя Клепиков — командир отделения связи.

— Товарищ лейтенант! Прошу дать рекомендацию, а от других у меня есть: взводный написал и начальник штаба.

Светленькое, прямо иконописное личико Володи, члена комсомольского бюро батальона, наводило на мысль: ну что может этот мальчик? Но я-то знал Клепикова. Этот юноша в пятидесятиградусный мороз на одном из учений спас связиста из соседнего полка. Солдат, таща катушку на линию, упал в глубокую яму и повредил ногу о колючую проволоку.
Клепиков наткнулся на него, вытащил, порвал на себе
гимнастерку и нижнюю рубашку, чтобы наложить жгут и оставить кровотечение. А потом, в начавшуюся пургу, тащил на себе раненого, пока не подобрала обоих случайно наткнувшаяся ни них санитарная повозка. Такой не дрогнет, не спасует в тяжелом переплете. Мы, члены бюро, сойдясь в голову колонны, провели короткое заседание и дали комсомольскую рекомендацию кандидатом в члены КПСС Владимиру Александровичу Клепикову.

В район Трехречья мы вышли после полутора суток. Это был переход к границе, почти без сна, без горячей пищи, с короткими привалами. Когда звездная августовская ночь дышала прохладой, мне померещилось: сквозь сумбурность тяжелых, коротких снов, которые одолевают тебя на на марше, я вижу всю огромную степь — от Кяхты до дальневосточных лесов. Она лежит без деревьев и рек, а по ней тронулись танки и повозки, люди и орудия.

Я мотал головой, пытался вынырнуть из этих тягучих снов, но они сдавливали виски... Только шарканье шагов, только звякнет где-то глубоко каска, только процокают в голову колонны копыта коня... А когда открываешь глаза — справа и слева от тебя движутся колонны, колонны... Танки явно вырвались вперед и, по моим расчетам, уже замаскировались в полях, на исходных рубежах, у японской границы. Да и можно ли было назвать Северный Китай японской территорией? Отхватив этот богатый кусок земли, милитаристы нарекли вотчину «Маньчжоу-го», посадив туда послушного наместника Пу-И.

Да, танки, наверное, уже где-то там, артиллерия на тягачах от нас, стрелков, особенно не отрывается. Вчера случайно увидел в одном из движущихся дивизионов Сашку Ерофеева. Мой друг закончил ускоренные артиллерийские курсы и получил офицерское звание. Артиллеристы удивились, когда мы бросились друг к другу, долго обнимались. Кто-то из ребят крикнул на водителей:

— Не орите, аль не понятно, что братухи повстречались!

Я был рад, что по этой степи идут, крепко веря в оружие справедливости и Витька Горбунов, и взводный у связистов Аветик Гарканьян, и Сашка Ерофеев, и мой побратим Семен Никифорович, и Володя Клепиков, и покачивающийся в седле комбат Гугушвили, и ведущий уверенно роту любимец солдат старший лейтенант Вася Комиссаренко.

Меня догнал парторг Федоров. Он хоть и не так давно попал в наш батальон, но уже полюбился личному составу. Якут по национальности, Федор Федорович так прекрасно знал русский язык, что его приглашали на крупные симпозиумы филологов еще до войны. Веселый нрав, сама доброта и исключительная выносливость снискали ему noпулярность не только у воинов батальона, но и во всем полку.

— Скис, комсорг? — хлопнув меня по плечу, бодро шепнул Федоров. — Ничего, Юрка, ковш Медведицы повернул на утро, да и по карте я рассмотрел, что мы почти у реки Apryн. А там — они! Там казачьи поселения. Вот уж не ждали нас голубчики!..

Узкие, почему-то всегда смеющиеся глаза парторга подействовали на меня магнетически, я попытался убедить его, что не устал, что на мне можно возить воду.

— На первом же привале, комсорг, проведи заседание бюро, выпусти боевые листки и вообще встряхни комсомолию. Замполит сказал, чтобы сами комсорги рот осмотрели у людей сапоги, проверили портянки, да и воду посоветовал экономить: машины с бочками где-то отстали. Их сейчас разыскивают.

— Все будет сделано, Федор Федорович! — уже бодро заверил я.
— Забыл сказать, Юра, тебе передал привет Горбунов Виктор из соседнего полка.
— Спасибо! А где вы его встречали?
— Вчера, перед большим переходом, меня вызывали в политотдел. Там я и встретил его. Он принят в партию и назначен комсоргом полка.
— Комсоргом полка? — удивился я.
— Да. А что ты удивился?
— Не удивился, Федор Федорович, а обрадовался. Ведь мы с ним вместе детдомовскую похлебку ели, да и речниками плавали по Енисею.
— Братки, значит?
— Братки, парторг, да еще какие!..

Федор метнулся в конец колонны, чтобы проверить, нет ли отстающих, а впереди произошло какое-то замешательство, роты встали.

— Командиры рот, в голову колонны! — последовапа команда по рядам.

Командиры рот двинулись к комбату, подошел туда и Семен Ннкифорович, что-то выверяя по карте, тихо сказал мне:

— Вышли к Аргуни. Сейчас роты — на исходных позициях, чуток отдохнут и, думаю, двинем через границу, ты заметил, что мы обошли укрытые танки?

Я ничего не видел и удивился. Комбат, как всегда, немного горячился, и я услышал лишь последние фразы:

Мэскировка! Тэшины! Впэрэди — саперы и понтонщики. Ясно? Не шуметь! Танки собьют заставы самураев, и мы пэйдем...

Роты улеглись под купы краснотала и в приречные травы, дышалось легко после пыльной степи, потому что где-то рядом бежала река Аргунь, с непуганой рыбой, с утиными выводками и камышовым покоем. Падучая звезда, не долетев до земли, погасла. Мне стало жаль ее, ведь, по народному поверью, оборвалась чья-то жизнь.

Старые солдаты храпели, молодые, украдкой проверяя готовность оружия, тревожно ждали боевой команды: «Вперед!» А что там ожидало их за этой командой, за этой рекой, они не знали, а если бы и знали, то делали вид, что все равно ничего не знают.

В этот короткий час я перелистывал страницы своей короткой жизни и удивился: как много событий произошло...

Вот гроб, обитый красным сатином, в нем лежит батя, на груди орден Боевого Красного Знамени, у правого виска — подтеки. Силу Еремина ударил ночью убежавший с высылки, когда отец возвращался с собрания. Ударил по голове и затолкал под мост, а сам смотался в туманы. Люди митингуют, стреляют из ружей в честь партизана гражданской войны, а он лежит, и ему все это уже ненужно...

Мать осталась в моей памяти чернявой и красивой женщиной.
В ту весну Иртыш разлился так, что затопил все пойменные луга. Коров в лодках завозили на острова и там не только пасли, но и доили. Ездила на дойку и моя мама. В один из вечеров Марья Еремина утонула, как утонули еще восемь доярок. Лодка неожиданно перевернулась на глубоком месте. Я помню, как среди поселка, напротив клуба, установили девять гробов, и соседи из близлежащих сел уже потом, несколько недель спустя, обходили у околицы нашу горбушенку. Утонувших вытащили неводом, потом мужики его изрубили и выбросили в старый колодец.

А вот детский приемник в Омске и первый воспитатель, вращая пьяными глазами, затащил меня в комнату, где учились по субботам дети, ударил в ухо. Ударил за то, что я не хотел отдать на склад мамин подарок — сшитую мне из женского платка безрукавку.

— Я тебя научу уму-разуму, — шипел воспитатель, — я тебя научу!..

Он мне тыкал казанками в лицо, а я кусался, кусался молча, с детским достоинством...

Все было! Но не все быльем поросло, не все ушло за детскими розовыми туманами!


НАЧАЛО

Если и был сон, то сон комара. Я вздрогнул и открыл глаза. Рядом лежал Володя Клепиков и тряс меня за локеоть, зрачки его глаз несколько расширились, он показывал пальцем вверх. Светало. Две ракеты распороли светло-молочное небо, ушли по крутой траектории и ринулись вниз.

— Комсорга к комбату! — услышал я позади.

Я ринулся на командный пункт к капитану, соблюдая правила маскировки. Но припадать к кустам уже не было смысла: роты поднялись и двинулись к реке. Обгоняя нас, откуда-то вырвались танки, гудя, уходили на восток самолеты. Kомбат, Семен Никифорович и замполит шли мне навстречу.

— Кэсомол! Жми впэрод, в роту Комиссаренко. Она уже на линии реки.
— Слушаюсь, комбат!
— Юра! Ты не очень зарывайся, — стукнув меня по плечу, подтолкнул вперед Семен Ннкифорович.

Пока я бежал вперед, к реке, совсем рассвело. На той стороне никто не обнаруживался, зато я заметил, как из умело замаскированных укрытий врага поблескивала оптикой. Великий и тяжелый опыт войны с гитлеровцами научил многому, в том числе и преодолению водных преград. Уже покачивался вытянутый до середины реки понтонный мост, уже выводились из камышовых зарослей пехотинцами надувные лодки. Рота Васи Комиссаренко первой должна была вырваться на тот берег.

— Ты?
— Я! — только и успел ответить я Комиссаренко.

В это время с нашего берега ударили пушки и минометы. Самураи ответили пулеметным огнем. Саперы в открытую потянули нитку моста на тот берег, а по уложенным дополнительно на мост доскам пошли танки. На наших глазах первые три машины вырвались на берег и, почти не останавливаясь, выстрелили по самурайской заставе. Она от взрыва снарядов словно бы присела, а потом взметнулись языки пламени.

Но тут «зачихали» минометы, застрочили пулеметы из укрепленного района квантунцев. Взрывы поднимали фонтаны воды, пули засвистели, прижимая людей к земле.
— Вперед, орлы! — зычно прокричал Комиссаренко.

И солдаты ринулись на тот берег. Разведчики и я, маскируясь камыышовыми пучками, переправились на тот берег раньше,
и на было видно, как мечутся на подворье заставы японцы, как офицер бьет солдат и гонит к траншеям. Танки один за другим выскакивали на берег и устремлялись вперед, угрожающе грохоча и стреляя на ходу. Справа шел тяжелый бой. Там по моим расчетам был Витька Горбунов, там сражался его полк.

Рота Комиссаренко залегла у самого берега, сильный огонь из долговременной огневой точки не давал возможности поднять головы.

Мы успели выдвинуться чуть вперед и обеспечивающий нам связь Володя Клепиков попросил:

— Товарищ лейтенант! Я вот той лощиной подберусь и зашвыряю гадов гранатами. Разрешите?..

Я посмотрел на командира взвода разведки Чечеткина. Тот мотнул головой.

— Абрамов! Пойдешь с ним, подстрахуй! — крикнул Чечеткин одному из разведчиков.

И они поползли... Мы хорошо видели, как удачно, ящерицами двигались лощиной Клепиков и Абрамов. Потом Володя спружинил, вскочил и швырнул гранаты в сторону дота. Стрельба стихла. Клепиков обернулся в сторону реки, но тут же упал на колени, а затем повалился па бок.

Рота с криком «Ура!» двинулась к траншеям врага. Я, стиснув зубы, мчался к онемевшему доту. Володя лежал на правом боку, пульс не прощупывался.

Санитары подобрали Володю, а я метнулся вдогонку разведчикам. Они ворвались в траншею и веди рукопашную с
наренированными самураями. Когда я выстрелил в японца, кинувшегося на меня с тесаком, то не расслышал звука ТТ,
а вот падение тела врага — мягкое и затянувшееся — расслышал...

А люди все катились и катились по степи, оставив после себя ямы от разрывов, тела убитых и пострадавшую в бою технику.  Смертник, обвязавший себя гранатами, во имя Микадо бросился под наш танк и взорвал его. Танк стоял почти у самой воды. Две лошади, тянувшие санитарную повозку, были убиты и лежали довольно странно — голова к голове, а сама повозка горела.

Бой на водном рубеже закончился к полудню, батальоны теперь шли ускоренно, вслед за убегавшими самураями. Koмбат Гугушвили и замполит Носов, расстегнув гимнастерки, как и все солдаты, двигались ускоренным маршем.

— Товарищ капитан! А где Семен Никифорович? — тронул я за рукав комбата.
— Нет его, Юра! — смахнув слезинку, вместо комбата ответил замполит. — Снайпер японский еще на том берегу снял. Нет Яснова!..
— Как нет?! — заорал я, потом осекся, закрыл руками лицо.
— Юрка! Нэ надо! — положил на мое плечо руку комбат, — Нэ надо!..

Солнце подбиралось к зениту, пекло жутко. Хотелось пить и пить, но у всех уже опустели фляжки.

...Начинался знаменитый Гобийский марш, когда люда падали от нехватки воды на раскаленный песок; как брусничные ягоды, краснела на песке кровь. У людей распухало нёбо, болезненно поскрипывали зубы, словно высушенные на огне, трескались обветренные губы. Солдаты рвались к миражам, но не находили озер. Порой догоняли нас машины с водой, но через несколько минут баки пустели, и вновь хотелось пить еще сильнее. Мелкие стычки с самураями не брались в расчет. Там, впереди, ждали нас укрепленные районы.


УТРАТЫ

Пески. Солнце. Несколько десятков километров в день. И опять все снова. Даже бывалые офицеры не помнили таких тяжелых переходов. Машины подбирали упавших от солнечных ударов людей, медики оказывали неотложную помощь, а затем чуть окрепшие воины снова шагали в строю.

В составе боевого охранения я оказался в стороне и тогда увидел фантастическую картину: взбитая колоннами пыль поднималась к небу огромными разноцветными столбами, а люди не шли, а как бы плыли в море цветов.

Неожиданно мы встретились с разведвзводом соседнего полка. Среди неунывающих разведчиков оказался и Витька. Он осунулся, раздавшиеся плечи остро торчали, большие уши настолько прокалила жара, что они кое-где потрескались.

— Ничего не говори, Юрка, все знаю!

Я прижался лбом к его щеке, вспомнив нашего кэпа Семена. Потом снял фляжку с водой и отдал Витьке.

Нам вот-вот подкинут воду, а тебе мотаться с разведчиками. Возьми!

Витька молча взял фляжку, нагнулся к моему уху и шепнул:

— Юрка! Кроме тебя, у меня теперь нет никого на белом свете...

Мои друзья звали меня, и я побежал к ним. Ночью был короткий привал: солдаты падали как подкошенные, людей валил сон, по почему-то в них не было радости. В горле будто кто щеткой скреб, голова раскалывалась. В батальон подъехали комполка Мироненко и замполит Каширин. Давид Александрович, мучаясь от гастрита, доложил обстановку.

— Срезать все пуговицы офицерам! — приказал командир полка. — Японцы вдоль дорог усадили смертников, и те выбивают офицеров прицельным огнем.
— Фанатики! — отозвался Гугушвили.
— Фанатизм, конечно, — согласился Каширин, — но от этой фразы не легче. И вот еще что, комбат, не давайте людям раскисать. Привал, конечно, привал, а партработа есть

Каширин отвел нас с парторгом в сторону и дал нагоняи за то, что нет свежих боевых листков.

— Учтите, товарищи дорогие, наступление развивается успешно по всему Забайкальскому фронту, но впереди — укрепрайоны. Как сообщила разведка, мы буквально у ворот Хайлара. А там — сильный гарнизон, там мощный орешек. Все ясно, товарищи! — глухим голосом заключил Каверин. — Свежие сводки, боевые листки, информации о подвиге солдат — наш хлеб. Отсюда и выводы!

Ранним утром мы услышали орудийные раскаты. Потом, пройдя несколько километров, колонны остановились. Как сообщил комбат, командиров полков срочно вызвали к комдиву.В бинокль можно было ясно различить вдали город.

— Это и есть Хайлар! — глядя на карту, сказал новый начальник штаба, присланный из соседней дивизии.

После короткой рекогносцировки, которую провел командир  полка, вернувшись от комдива, началась артподготовка. Танки, обойдя Хайлар справа и слева, рванулись в центральную Манчжурию, надо было спешить, надо было выиграть сражение внезапностью и натиском железных клиньев...

Бальоны, приняв боевые порядки, втягивались в долину,
уже четко вырисовывались первые дома и фанзы. Удивительно, что самураи пока отмалчивались. Никто тогда не полагал, что, впустив дивизию в долину, как в огромное каменное горло, японцы из двух укрепрайонов, хорошо замаскированных, обрушат на наступающих ураганный огонь.

И огонь этот обрушился! Но комдив, очевидно, такое предвидел, придав непосредственно в батальоны артиллерию. В боевых порядках наших рот двигался со своими огневикам Аветик Гарканьян. Когда я его увидел под Хайларом, то сразу узнал. Передо мной стоял широкоплечий парень, фуражка с маленьким козырьком лихо была сбита на затылок — настоящая мужская красота и уверенность в самом себе.

— Живем? — улыбнувшись, спросил Аветик.
— Живем!
— А я по тебе, дьявол, скучаю. Ведь уроки бокса никто мне не дает...

Теперь Аветик со своими артиллеристами прямой наводкой глушил амбразуры самураев. И вот, когда квантунцы поняли, что точность русских батарей выбивает у них козырь из рук, вдруг наступила тишина. Но это была тишина минутная. Потом, как бы неожиданно вылупившись из земли, самурайские батальоны покатились на наши залегшие цепи. Они рвались вперед натренированно, сильно отъевшиеся в укрепленных районах.

Ударили наши пулеметы, зачавкали минометы, послышались автоматные очереди. А когда солдаты, одетые в уннформу цвета хаки, приблизились метров на двести, я услышал пронзительный голос парторга Федорова:

— За Родину! Вперед!

И началась рукопашная... А в ней мет минут, секунд, есть — мгновение, мелькание лиц, страшная жажда нанести удар первым.

Вот с кем схлестнулись мы под Хайларом! Если с первых минут существовала какая-то ослепленность, то через некоторое время волнение прошло. Слева от меня дрался верзила Астахов. Несмотря на свой рост, он гибко лавировал, пробиваясь к знамени самураев. За ним, чуть набыча голову, действовал штыком и прикладом ефрейтор Толстяков — известный в дивизии борец.

Я видел, как ко мне метнулся с аскетическим лицом японец, который только что свалил ножевым ударом пожилого солдата Жилкина. Сделав нырок вправо, я оставил для врага поднятый автомат, на который самурай наткнулся. Тут же не дав ему прийти в себя, я нанес удар боковым, и японец повалился. Пуля завершила свое дело...

К вечеру бой начал стихать, но вылазки японских групп из укрепрайонов продолжались. В одну из таких вылазок они просочились в полевой госпиталь и перерезали всех раненых.

И на следующее утро — такая же жестокая схватка. На этот из укрепрайона нагловато высыпал какой-то особый батальон. Если те кричали «Банзай!», то эти дрались молча, упавшие раненые вспарывали себе животы. Так мы воочию увидели харакири.

В контратаке сильно пострадал от минометных осколков комсорг роты Жора Исламбеков. Я осторожно приподнял его, чтобы перенести в безопасное место. В это время лежавший недалеко раненый японец послал в меня пулю из маузера. Она прошила мне мякоть ноги чуть выше колена. Санинструктор Степан Туманов и два санитара волочили нас в тыл, поругивая кочки и ездовых с санитарных повозок.

Еще через день в полевой госпиталь пришла весть, что хайларский гарнизон японцев капитулировал. Потом дежурная сестра принесла фронтовую газету. Я глянул на первую страницу и узнал лицо Сашки Ерофеева. В статье писалось о подвиге двух артиллерийских расчетов из его взвода. Потом я набросился на внутренние полосы, но тут же траурная рамка некролога обожгла меня. На мир, чуть прищурив глаза, смотрело лицо Витьки. Фотография была, всего скорее, из офицерского личного дела. «Бессмертный подвиг комсорга Горбунова», — шептали мои запекшиеся губы. «Бессмертный подвиг комсорга Горбунова», — повторил я...

В голове звенит нудный и непрошеный комар. Мне плохо... Я почти теряю сознание и тихо плачу...


Источник: Ураков Г. С. Белые крылья зимы. Повести, рассказы, новеллы. Белгород: изд-во «Везелица», 1992. Стр. 35-61


На страницу автора

Наталья Крисанова, Виталий Волобуев, подготовка и публикация, 2025