ГЕННАДИЙ УРАКОВ

БЕЛЫЕ КРЫЛЬЯ ЗИМЫ
Повесть

Часть 1. ПИРОГА МОЕГО ДЕТСТВА

— Когда-нибудь я напишу роман, — говорит капитан. — Нy а если не осилю, то, скажем, «Записки детдомовца», что ли. Пусть в этом романе или записках присутствует дух братства, пусть там витает дымка романтики и великая вера в силу человеческую. Все это у нас было, все это в нас жило, всё это подняло нас на ноги.

Капитан Еремин долго смотрел на играющий потоками Енисей и, решительно махнув рукой, сказал:

— Айда в мою каюту, так и быть, я тебе дней на десяти дам записи!..

Так я получил в руки дневники Юрия Силыча Еремина, кряжистого сибиряка, дерзкого речного капитана. О нем ходили легенды в пароходстве, а журналисты считали за честь поговорить с Ереминым и написать хотя бы небольшой кусок из его жизни: речника и охотника, фотографа и путешественника, боксера и водолаза, портного и скрипача, депутата и иллюзиониста, костореза и географа.

Я ничего не прибавил в его дневниках и ничего не убавил, Единственное, к чему приложил руку, так это разместил поудобнее новеллы и сам придумал название им: «Пирога мое-го детства».

ПОХОРОНКА

Все старшие ребята в детдоме имели ординарцев. Это никем не узаконивалось, тем более дирекцией, но денщики, что ли, были. И были они потому, что старший как бы выполнял Великую миссию синьора по отношению к младшему. Младший таскал своему синьору украденную где-нибудь на огороде морковь, нес, спрятав под рубашкой, огурцы, добывал на рынке орехи, выпросив или стянув у зазевавшейся тетки. Иногда господин устраивал целое пиршество — ого оруженосцу удавалось стибрить курицу, естественно, ощипав и выпотрошив ее где-нибудь в лесу.

Мне повезло: покровителем у меня был Вася Секержицкий, молчаливый и начитанный студент педучилища. Жил он по системе Рахметова и обладал прекрасными мускулами. В драки вступал без всяких словесных прологов, применяя то натренированность боксера, то удары русского кулачного боя Бил Вася не жестоко, но изнурительно, пока противник не просил пощады.

Детдомовцы-студенты содержались за счет нашего котла, но кое-что им перепадало из столовки учебного заведения. Секержицкий от меня не требовал ежедневно каких-то цыганских добываний, но под выходные дни давал задание:

— Юрка, у того лесника сбор меда начался. Ну, того, помнишь?

Я кивал головой, хотя еще ясно не знал, у какого же лесника, потому что все пасечники в округе держались от нас по возможности подальше. С таким же успехом мой патрон мог дать мне поручение достать вяленой рыбы, замороженного творога, жареных семечек и т. д.

Васька никогда меня не обижал, больше того, принесенное мы поедали почти на равных. А ведь, скажем, Кытя Смолин — обжора и бегемот — своего Витальку бил пинками, таскал за уши, если что не так. Виталька после взбучек забирался на чердак и там тихо плакал.

Когда началась война, Васька Секержицкий преобразился. Он не стал давать мне заданий, хотя по-прежнему защищал меня, ходил в военкомат и требовал отправки на фронт. А потом вообще исчез. А через полтора месяца я получил письмо. Оно было переправлено мне конспиративно. Вот что писал курсант летного училища Васька Секержицкий:

«Привет, Юрка! Скоро я начну лупить под дыхало фрицев, а пока делаю учебные полеты, прыгаю с парашютом, учусь стрелять с левой и правой руки. Словом, тебе не понять воинского ремесла, но это я тебе говорю не в обиду, ты мне — как брат, любил я тебя, потому что ты не фраерился, а всегда слушал меня. Был бы ты постарше, взял бы с собой. Мне долго пришлось поуговаривать всех, чтобы приняли в училище, да и наш директор письменно дал согласие.

Я тебе никогда не говорил, Юрка, что мой отец, поляк Секержицкий, выполнял особые задания Советской России и погиб в застенках, когда его схватили в одной из балканских стран. Мать от тоски заболела и умерла. А я со своими сестрёнками в трех детдомах побывал. Такие вот дела, Юрка!

И еще, Юрка, бить немецких летчиков я буду день и ночь, а ты передай Зойке Михалевой, что я ее любил и люблю!

Твой Васька».

В тy ночь я совершенно не спал, а когда под утро заснул, то увидел десятка два горящих вражеских самолетов, а над ними, чуть выше, летает, распустив широкие крылья, Васька и хохочет: «Ну как фрицы? Ха-ха-ха!..».

Долго, что-то месяцев пять, я ничего не слышал о Ваське. А потом пришла в детдом похоронка: «Под Ржевом, смертью храбрых, в воздушном бою погиб Василий Секержицкий. Вечная слава героям!»

«Как же так? — спрашивал я себя, — Как же так? Ведь он обещал бить их долго, а сам погиб так быстро!»

Не знал я еще тогда, что война есть война, что она не разбирает, где Васька Секержицкий — мой кумир, а где, скажем, Кытя Смолин.


ПИРОГА

Детдом наш стоял над самым Енисеем, обнесенный высокой кирпичной стеной. Говорят, что до революции в этом здании жили попы. Но, черт подери, сколько же их было, попов, если на двух этажах размещается почти четыреста человек?  А надворные постройки?.. Баня с парной?.. Ну и попы!

Наша спальня угловая, на втором этаже, а моя койка — у окна. Я вижу Енисей постоянно. Весной он так разольется, что правый берег просматривается лишь как тонкая лесная полоска. Во время ледохода на реку страшно смотреть: льдины ворочаются, взбираются на спины друг друга, гулко стреляют, ухают, как пушки, даже на берега умудряются вползать. А ночью, когда светит луна, мне кажется, что по реке, давя один другого, бредут белые мамонты. Летом, когда немного схлынет вода, Енисей входит в обычные свои берега, но все равно — могучий, воды его холодные, породниться с ним можно не сразу.

Я привык к Енисею и купаюсь в нем до самого седьмого ноября. Самое же радостное в моей жизни то, что я имею личную пирогу. Она спрятана во дворе бакенщика. Нужно — я прихожу, сталкиваю при помощи бакенщика лодку и плаваю. Когда тихая погода — плаваю на веслах, а когда ветерок, ставлю даже паpyc, сделанный тем же бакенщиком.

Вы спросите, за какие заслуги бакенщик одаривает меня своим вниманием? Расскажу, но коротко, потому что не люблю трепаться о себе.

Случилось все это весной. Только что схлынул лед и, наверное, взлом ледяного покрова шел где-нибудь у Туруханска. Мы с Виталькой раздобыли чью-то лодку в другом конце набережной города и беззаботно плавали от затона, где речники красили уже суда, до спуска к реке, прямо от нашего детдома. Лодку, следовавшую с правого берега, мы заметили давно. Она, как всегда делали опытные гребцы, была заведена вверх по течению реки, а теперь, чуть снесенная им, приближалась почти к заданному месту.

Крик услышал Виталька, а не я. С лодкой явно что-то стряслось. Фигурка в лодке, встав на ноги, махала рубашкой, а человек на веслах то греб, то наклонялся вниз и как бы черпал воду из лодки. Мы с Виталькой бросились вниз. Я сидел на корме, и мне было видно, как осела та лодка, как забарахтались в воде люди, и я закричал Витальке: «Жми! Они тонут!». Мы их догнали минут через десять, но на перевернутой лодке, вытаращив глаза от испуга, словно прикипев, болтался только мальчишка.

— Батька утоп, батька утоп, — всхлипывал малец, — судорогой свело. Батька утоп...

Мы оторвали от просмоленного днища мальчишку и заметили в кормовой части большую пробоину. На берегу уже сновали люди, а к нам спешно двигались две лодки. Бакенщик, братом которого был утонувший, молчаливо гладил спасенного племянника, и сказал как бы для других:

— Налог собирал Кузьма на том берегу, а что с лодкой случилось, таперича и леший не разберет. Ведь говорил братку: на кой хрен тебе эти налоги, эта касса! Ах-ах! На кой хрен такая-растакая работа!..

Бакенщик привел нас в дом, погладил меня по голове и, сев на самодельный табурет, развел руками:

— Стало быть, мой дом — ваш дом. Спасибо за Гришеньку. А Кузьму таперича где-нибудь выбросит аль зацепится за какую коряжину. Вода-то буйная! Попробуй, догони утопшего, что соломинка...

С того дня я зачастил к бакенщику. Он был молчаливый, здоровый, черный; казалось, миски прятались в руках, когда он их нес к столу.

— Ешь стерляжью уху, — басил Африкан, — в ей, в этой ухе, все здоровье заложено. Больше он ничего не говорил, а
потом шел что-нибудь делать: или вязал сеть, или стругал доски, или клепал под навесом. Молча он подарил мне и лодку, сказав лишь одно слово: «Плавай!».

Я достал у речников масляной краски и, как мог, написал на левом борту — «Пирога», на правом — «Айвенго». Плавал я на своей пироге на правый берег за малиной, а руки после этого, если шел вёсельно, гудели три дня. Но если был ветерок, то парусный лоскут помогал добираться до малинника быстро, а я, пока летела лодка по волнам, чувствовал себя настоящим вождем островитян. Моя пирога, как мне казалось, была самая лучшая, а я не знал усталости: счастливо дышал и пел какие-то сумбурные, даже мне не совсем понятные песни.

Случалось, что моя пирога спускалась на несколько километров вниз, тогда я вел ее бечевой — руки покрывали кровавые мозоли. Не всегда мои путешествия заканчивались благополучно:. Причалив однажды недалеко от деревни Епишкино, я напоролся на троих местных мальчишек. Они напали на меня неожиданно, из-за кустов, и повалили. Детдомовская школа допускала различные приемы. Конопатого я укусил зa икру, и он взвыл. Толстенькому сунул пальцы в ноздри: вот он взвился! А третьему, что возвышался надо мной, как каланча, влепил удар в солнечное сплетение, после чего длинный захлебал воздух и сел на колени. Я быстро вскочил в пирогу и уже с воды крикнул им:

— Мое вам с кисточкой! Людоеды поганые!..

Как там жизнь ни шла, а радость у меня была — пирога! Но кончились мои праздные дни, кончилась беззаботность. Война неумолимо выкашивала мужчин по всей Сибири. И наш городок не был исключением. Не ходил уже по улицам добряк начальник милиции, которого детдомовцы почитали за справедливость; пришли похоронки сразу четырем нашим воспитательницам; без вести пропали директор школы и завуч, где мы учились. Проводили детдомовцы на фронт и своего горячо любимого директора Михаила Алексеевича Родионова. Выпускник Горьковской колонии, он вытравлял из нас жадность и стяжательство, эгоизм и тщеславие. Уже тогда — случись в бою — любой из нас бросился бы прикрыть грудью своего директора.

Я ходил притихший по городу, читал и рассматривал плакаты на стенах учреждений, которые мне говорили многое: «Комиссар — отец и душа своей части!», «Воин! Спаси Мать-Родину!», «Все на защиту Отечества!». Однажды я зашел в горком комсомола и первой попавшейся девушке сказал:

Оформи меня добровольцем на фронт!». Она положила руку на плечо и повела в один из кабинетов. Там и состоялся разговор, о котором неловко вспоминать. Ну, кажется, после бурного объяснения я назвал сидящего тыловой крысой, а он, не оставшись в долгу, присобачил мне имя самонадеянного бурундука. И все-таки парень, к которому я попал, помог мне поступить в речное училище,


ПЕРВАЯ ТЕЛЬНЯШКА

Лоция... Такелажное дело... Вся эта теория... Всё это хорошо! Но мы ждали практику, ждали навигацию не вообще, а нашу навигацию. Как мы завидовали тем, кто на год раньше нас простился с училищем. Они приходили из рейсов, вразвалку шагали по городскому парку и покупали запросто девчонкам мороженое. Особенно сильное впечатление произвел на меня Костя Брысин, вернувшийся с Диксона. Тужурка на нем была чернее вороньего крыла, из-под нее выглядывала новенькая тельняшка, штиблеты скрипели, в них можно было смотреться, как в зеркало. Он курил английские сигары и сплевывал через плечо каждую минуту.

— Костя! Англичан встречал? — спросил я у него.

— Да! В Игарке их — тьма. Жидковатые они против нас, но пьют ром как дьяволы!

Эти слова особенно меня пригвоздили. Вот, смотри, Костя Брысин, которого в детдоме не особенно любили, который даже по ночам прудился в постель, стал настоящим морским волком. И мотобот, где Костя осел, смотрелся красавцем. Я несколько раз бывал в кубрике у Кости и уходил вдрызг расстроенный: Брысин снимал со стены гитару и давал мне поиграть, но не более чем минут тридцать. Потом я глазел на вырезки из иностранных журналов, которыми были оклеены стены кубрика. «А вот эта штучка какова!» — ударял пальцем по обнаженной девице Костя.

После встречи с Костей я стал к учебе относиться педантично, боясь, чтобы меня не выкинули из училища. Но как и все, ждал навигации и первой в жизни речной практики. Она пришла. Нас с Витькой Горбуновым как судоводителей направили на буксирчик «Егорка храбрый». Это был речной таракан, поблескивающий медными поручнями. Построили суденышко в Финляндии еще в 1892 году. Где шли его дороги, какие волны качали «Егорку», никто не знал, но по Енисею он таскался уже давно, транспортируя небольшие баржи с грузами. Маршруты буксира далеко не уходили, но забегал в Туруханск, Подкаменную Тунгуску и даже гостил у верхних порогов.

Знакомство с командой началось у нас не совсем обычно. Механик, вытирая паклей руки, сказал Витьке:

— Вот ты, морская свинка, пулей в магазу и принеси две бутылки ликера. Понял?

Витька помялся, подмигнул мне (мол, проводи) и пошел к трапу.

— А деньги Циклоп не дал, — тихо сказал Витька.
— Потом отдаст, — успокоил я. — А вот насчет Циклопа ты прав. И глаз у него того, и вообще циклопичность написана на всем облике этого гада.

Я сунул Витьке наши общие небольшие финансовые сбережения и вернулся на буксир.

— А тебе, суслик, задание до прихода кэпа: выдрай его каюту, потом с берега начинай грузить дрова, потому что кочегары заболели. Судно наше, как ты изволил убедиться, паровое, так что дровишки придется таскать и таскать. Понял, суслик?..

— Я не суслик, а Юрка Еремин, учащийся речного училища, — не вытерпел я.

— Ха! — рявкнул механик. — Видали Иисуса Христа! Ты вот мне поговори, я тебе такую блямбу поставлю на физиономию, что забудешь таблицу умножения.

Я молча зашел в отведенный нам кубрик, а потом, прихватив ведро, швабру и тряпку, начал убирать каюту капитана. На стене висела фотография: моряк, с автоматом на груди, посмеивался в усы. «Наверно, капитан», — подумал я. Уборка заняла не более двадцати минут. Раза три тянулись мои руки к стоящему на столе баяну, но я так и не решился.

Когда я поднялся на палубу, то увидел Циклопа, сидящего на канатах. Он рвал крепкими зубами рыбину и надкусывал горбушку черного хлеба. В ногах у него стояла бутылка спирта и стакан. При виде такого обилия пищи у меня слюнки потекли.

— Убрал? — не повернув головы в мою сторону, спросил механик.
— Убрал.
— Марш на берег! И давай таскай дрова. Начинай практику, суслик!

Мне так захотелось съездить по морде этому типу, что я чуть от злости не заплакал. Он сидел как огромный идол на калаче каната и жевал, жевал, сдавалось, без эмоции, каменными челюстями...

Два часа я таскал огромные поленья, а механик, поглядывая в воду, рычал:

— Еще! Давай еще! Рейс не в Епишкино, а под Туруханск.

У меня огнем жгло поясницу, руки ныли, а под ногами люлькой качался трап, в глазах плавали круги. А Витьки все еще не было — вдвоем куда легче таскать.

— Где морская свинка? — окликнул меня механик.
— Придет! — зло отозвался я.
— Детдомовская шваль! — выругался Циклоп. — Только вас и посылать! Скоро кзп придет, он именинник, а этот тип — пропал! Как в воду булькнул.
— Придет! — еще злее взвизгнул я.
— Ты чего это вопишь? — поднялся механик. — А ну, салага, подойди!

У нас в детдоме считалось за позор убегать от опасности, и я смело подошел к Циклопу. Он ткнул сжатым кулаком мне в зубы и схватил за ухо. Я рванулся, но ухо парализовала боль. Тогда мои ногти впились в волосатую лапу механика, и теперь уже Циклоп, в свою очередь, закряхтел, выпустив ухо на свободу.

— Собака! — замахнувшись на меня, заорал механик. Но я уже отпрыгнул, потом порыскал глазами и наткнулся на шуровку, бог весть как оказавшуюся на палубе. Она-то и перешла в мои руки. Еще Васька Секержицкий учил меня: не останавливайся на полпути, если решился, то иди ва-банк, бей до конца. Я размахнулся и огрел механика по правому плечу, потом ткнул его в живот, потом еще размахнулся и хлестнул по бедру.

— Ты что, очумел? — завопил Циклоп. — Хватит! Хватит, я тебе говорю!..

Я, не выпуская из рук шуровку, отступил ближе к трапу и уже без злобы, но уверенно швырнул Циклопу:

— Если еще тронешь — все расскажу директору училища. А еще лучше, натравлю старших ребят из детдома на тебя.

— Я же пошутковал, а ты в амбицию, — потирая ушибленные места, махнул рукой Циклоп.

В это время с берега, чуть прихрамывая, стал подниматься на буксир среднего роста человек в опрятной форменке, расклешенные внизу брюки как бы подметали трап.

— Кэп, — тихо буркнул Циклоп. — Смотри, ни гу-гу!
— Ладно! — пообещал я.

Капитан, как я успел узнать, уже повоевал в морской пехоте,
и у него на груди висела медаль «За отвагу».

— Новичок? — спросил капитан.
— Двое их, — уже подобострастно отчеканил механик, пытаясь казаться трезвым. — А где кочегары?
— Семен Никифорович, они в отгуле.

«Вот тип, — подумал я, — а мне травил, что кочегары заболели».

— Как парень? — поинтересовался капитан.
— На большой палец! — сверкнув на меня глазами, выпалил Циклоп. — Можно сказать, наших морских кровей. Boт решил даже ему тельняшку подарить.
— Нy и подари! — одобрительно отозвался капитан. — А то я тебя знаю: скажешь, а потом раком ползешь назад... Твоя фамилия?

— Еремин Юрий, — ответил я.
— Судоводители?
— Да!
— Вечером подробно познакомимся.

Спустился вниз капитан, а за ним и механик. Не прошло и пяти минут, как Циклоп поднялся и молча сунул мне тельняшку.

— Если доволен, то бутылку с тебя, конечно, после получки

Я стоял на палубе радостный, забыв про обиду: в моих руках, поигрывая черными полосами, лежала настоящая тельняшка! Сколько я мечтал о том дне, когда натяну на себя овеянный легендами тельник! И вот в руках она, тельняшка!..
Витька вернулся поздно, когда я спал, и разбудил меня.

—  Юрка, я ничего не принес. Деньги все отдал на похороны Бэлки Ахметовой...
— Ома умерла?

Витька кивнул головой. Мне представилось красивое личико Бэлки, которая была самая способная из детдомовцев, но все время жаловалась на головные боли.

— Не принес я ликеру, Юрка.
— Черт с ним, с ликером, я уже с Циклопом подружился. Видишь, какой он мне тельник подарил?

Витька пощупал тельняшку, даже с какой-то завистью обнюхал ее и тяжело вздохнул.

— Ты не расстраивайся! — успокоил я. — Пойдешь ты город — наденешь, пойду я — я натяну. Мы же моряки.

Витька молча обнял меня. И мы еще долго с ним не спали.  Больше говорили о Бэлке. Все родные ее погибли при
бомбёжке в Ленинграде, а ее вывезли контуженную, почти
безнадежную, но потом отошла, только вот голова часто болела. Нет больше Бэлки, а ведь я знаю, что Витька посвящал ей стихи, нравилась она ему. Витька тщедушный, но настырный малый — на немецком шпарит так, что перед тобой будто немчура. Если пойдет в армию, то не иначе как в разведку определят, чтобы все вынюхивать по тылам.


ЛЮБОВЬ КАПИТАНА

Прошло лето. Мы прощались с черемшой и ягодами. Это была если не основная, то и не последняя пища речников, богатая витаминами. Правда, занималась команда на коротких стоянках и промыслом рыбы. Но пойманную рыбу, без специально выданных снастей, нельзя было полностью пускать в пищу: одна треть шла в фонд обороны. Если даже подсасывал голод, все равно капитан сам пересчитывал выловленных рыб, откладывал лучшие, заставлял их потрошить, посыпать солью и укладывать в маленькие бочки. А потом улов сдавали где-нибудь в приемный пункт безвозмездно.

Циклоп питал особую ненависть к самоловам, удочкам, гнилой сети. На него капитан возложил и боцманские обязанности, вот и бесился механик.

— Захар Захарович, — обычно спокойным голосом говорил капитан, — порядка нет, аврал что ли устраивать?..

— Ас чего он будет, если кругом — бордель. Глянь-ка, кэп, там — прелая сеть, туг — самолов. Мне даже в пятку крючок впился. Черт знает что, не буксир, а корыто!

Капитан внушал Циклопу, что если ловлей не заниматься, то команда ног не потянет. Механик слушал его, постукивал кулаком но поручням, а потом срывал зло на кочегарах и пас. Только теперь мы с Витькой Циклопа уже не боялись. Я «наколол» его, когда он воровал рыбу из бочек и жрал в одиночку. А Витька, однажды сойдя на берег вслед за механиком, своими глазами засек, как Циклоп сплавил одной бабе мучной запас, а кэпу сказал, что во время шторма муку залило водой.

Навигационное оборудование на буксире было примитивное, а точнее, его, как такового, вообще не существовало. Тут нужны были элементарные штурманские навыки, знание фарватера, цепкость памяти и добросовестность.

— Держи точно на створ, — обычно подсказывал Семен Никифорович, — на авось не надейся, пока не научишься читать воду.

Капитан здорово нам помогал с Витькой, когда мы стояли на вахте. Рулевой — глаза и уши, тем более на маленьком суденышке. Мы из кожи вон лезли, чтобы кэп нам доверял.

Начались осенние туманы. Для грибников это была благодатная пора, а вот для нас — не совсем. Рейс, к которому мы готовились, предстоял на Подкаменную Тунгуску. Пять геологов, упаковав свое имущество в брезент, потеснили нас. Среди них были две женщины. Одна из них среднего роста с распуущенными смолистыми волосами так отрешенно смотрела на всё окружающее, что хотелось выть. Ведь она такая красивая, стройная, большеглазая, а всех ненавидит. Прошло три дня, как появились геологи у нас, а эта черная молчит и молчит. Семен Никифорович поселил геологинь в свою каюту и перешел к одному из кочегаров.

— Витька! Что у нас творится? — спросил я вечером у приятеля, — Кэп до сих пор о себе ничего не рассказал, геологиня — демон. Почему Семен Никифорович ни разу не сыграл на баяне? Прямо не буксир, а Летучий Голландец, мистика какая-то! А еще неясно, почему все они, эти геологи, молчат?

Витька потер свою цыплячью шею, шмыгнул тоненьким носом и произнес что-то по-немецки, а уж потом раскрыл мне глаза на все:

— Во-первых, ты дундук законченный. Кто тебе скажет, что едут искать геологи? Это такая же тайна, как тайну составляет
номер воинской части. Во-вторых, понимаешь ли ты, что у кэпа на душе кошки скребут. У Семена Никифоровичача погибла вся семья, он рвется на фронт, а кэпа не пускают — броню наложили. В-третьих, у этой геологини случилась трагедия: муж сгорел в танке, а детей при следовании в эвакуацию разбомбили немцы. Она вчера ночью рассказала об этом на корме своему начальнику партии, а я за трубой пригрелся и все слышал.

А еще, Юрка, мне кажется, что кэп — влип, как тебе это объяснить, сразу влюбился в черную. Я в этих делах — бог! Поверь уж мне на слово.

Витька оказался прав, а если и неправ, то близок где-то к правде. Вечером, перед самым уходом на Тунгуску, кэп сел в маленькой кают-компании и стал играть на баяне. Я никогда не слышал такой задушевной игры, хотя сам освоил в детдоме нотную грамоту и даже выступал в концертах. Семён Никифорович импровизировал, мастерски переходил от одной мелодии к другой, и в вечерних сумерках казалось, что играет не человек, а поет таинственный кусок природы, мягко ступая по твоему сердцу.

Я следил за сидящей геологиней. Она сначала не смотрела в сторону кэпа, потом повернулась, подперла кулачком щеку и уставилась огромными глазами в его сторону. Нельзя было сказать, что на кэпа смотрят влюбленные глаза, но в них уже не было и равнодушия.

Рано утром мы вышли малым ходом из Енисейска. У руля стоял я. Семен Никифорович, тыкая пальцем в небо, сказал:

— Вызвездило часа два тому назад, может, и повезет, глядишь, погодка-то и установится. Давай, Юрка, орудуй тут, в последний рейс идем, и он пошел на корму.

Через несколько минут на палубу поднялась геологиня и, как бы впотьмах, осторожно сделала несколько шагов на корму. Туманец был легкий, и я различил, как к ней подошел кэп, они обнялись и долго стояли. Не совсем удобно моряку подсматривать чужое счастье. Мне ничего не оставалось, как тихо напевать «Синий платочек» и радоваться за неожиданно пришедшее счастье к Семену, нашему кэпу.

Я — ИЛЛЮЗИОНИСТ

Витька не только умный, но и хитрый. Этому, как он утверждает сам, научила его Одесса. Батьку своего Витька обожествляет, хотя отца давно уже нет. Он погиб в Сингапуре при каких-то таинственных обстоятельствах. Мать недолго носила траур по моряку — вышла замуж, но не совсем удачно. Бригадир биндюжников — отчим Витьки — сильно страдал сивушной болезнью и пускал в ход кулаки. Витька убежал из дому и долго шлялся по стране, пока не попал в детдом. И еще Витька был настырный и странный. Если что-нибудь вобьет себе в голову, то хоть четвертуй его — ни за что не отступится!

Вот вернулись мы в Енисейск, а по реке уже пошла шуга. Надо обувь зимнюю покупать, а Витька опять потянул меня в торгсин, купив втридорога у какого-то типа купоны.

— Юрка, возьмем три банки тушенки, два кило крупы и завалимся в гости к Казимиру Казимировичу,
— Зачем? — испуганно спросил я.
— Осел! — вскрикивает Витька. — Одинокий старик, бывший политкаторжанин, врач, да за Казимира душу можно заложить дьяволу.
— Ладно, — махнул я рукой, а то еще подумает Витька, что во мне заговорила жадность.

Мы побывали в торгсине и пошли к Казимиру Казимировичу Он жил на улице Декабристов, в глухом особнячке, На этот раз Витька не стал рассматривать альбомы Казимира Казимировича, не кормил в клетке кенара, а как только поздоровался, сразу же спросил:

— Справки готовы, Казимир Казимирович?
— Витя, Казимир сам патриот Польши, сам понимает ваш патриотизм! Вот, молодые люди, медицинские заключения, что вы рождения 1925 года!
— Молодец, Казимир Казимировнч! Вот тебе от нас подарки. Витька отдал ему тушенку и крупу.

Через нас мы сидели в доме Августа Мыскина, нашего приятеля по училищу, и делали наколки на руках — «1925». Витька считал, что справки справками, а вещественное докадоказательство — куда убедительней. Да и сами мы как-то поверили, что сразу повзрослели на два года.

В ту ночь кубрик мне был тесен. Я передумал все. Кэпа было жаль, а вот механика — нет! Да и за что его жалеть? Бывший уголовник, ну строил Беломорку, ну сидел на Соловках, ну потерял на шахте глаз, а как был гнидой в душе, так гнидой и остался. Вот только в машинах здорово кумекает, тут уж Циклоп — господь бог!

Ну и Витька! Еще раз я убедился, что он — башка, умная башка. Пока я ломал голову, как лучше удрать на фронт,
Витька все это законно обтяпал. Попробуй не возьми в эшелон, отправляющийся на фронт, если на руках медицинское свидетельство!..

Енисейск мы покидали тайно,с последним уходящим пароходом на Красноярск. Двое ребят оказались из нашего училища и спрятали Витьку и меня в своих каютах. Так мы благополучно и добрались до краевого центра.

— Теперь твоя очередь, Юрка, мудрить, — сказал мне на вокзале Витька. — Вот сидят артисты. Они сейчас будут выступать в зале ожидания. Среди солдат есть и из маршевых рот командиры. Валяй к артистам и скажи, что ты иллюзионист. Думаю, что клюнет.

Витька и на этот раз оказался прав. В таком амплуа никто из артистов не выступал, а конферансье после нескольких номеров объявил:

— Иллюзионист Юрий Еремин! Оригинальный жанр!

Я вышел на очищенную площадку уверенно: карты в моих руках летали как птицы, красноармейцы ахали. Потом я рвал газету и тут же ее разглаживал целую. А когда дело дошло до глотания перочинного ножа, то все притихли.

Нож, конечно, я «проглотил», а потом обнаружил его у одного красноармейца в подсумке.

— Молодец, едрена мать! — заревел один из военных. И меня начали качать. Тут я и облюбовал майора. Подошел к нему вразвалочку и тихо, как будто давно его знал, спросил:

— А уехать с вами можно?
— Куда?
— На фронт.
— А сколько тебе лет?
— Призывной.
— Документы.

Я достал свидетельство. Майор почитал, улыбнулся и подтвердил:

— В полном порядке! Не отрывайся от меня, артист. Фронт есть фронт, да и меня за это никто не накажет.
— А другу можно?
— Какому еще другу? — перебил майор.
— А вон тому! — и я показал в сторону Витьки.
— А у него как с документами? Уж больно тощий и маленький. А что может делать твой Витька?
— На немецком, как немец, разговаривает.
— Не врешь?
— Нет.
— Возьму! Пусть придерживается меня. Как услышите команду: «По вагонам!» — так сразу за мной и следуйте...

Скоро застучали колеса теплушек. Мы с Витькой ехали и не знали, что нам уготовила неожиданно подвернувшаяся удача.


Источник: Ураков Г. С. Белые крылья зимы. Повести, рассказы, новеллы. Белгород: изд-во «Везелица», 1992. Стр. 5-18

На страницу автора

Наталья Крисанова, Виталий Волобуев, подготовка и публикация, 2025