ГЕННАДИЙ УРАКОВ

ПОЭМЫ
Из книги «Плывущая колыбель» (1995)

ЗВУКИ СВИРЕЛИ

Играй, свирель!
Зови судьбу,
Зови, что есть,
Зови, что было.
Прости, Господь, грехи рабу,
Вдохни растерянные силы.
Ведь я в беде людской не лгал
И фигу не держал в кармане.
А если падал, то вставал
И отмывался в русской бане.
Когда в державу вражий штык
Пытался впиться ненароком,
Я поднимал свой чистый лик,
Судьбу не пряча в пищеблоках.
Играй, свирель!
Играй,
Играй!
Сзывай на пиршество ушедших
И проводи их тени в рай,
Ведь были и они не пешки.
Они страдали и за нас,
Они не ведали покоя...
В последний миг,
В последний час
Российское их приютило поле.


ИЗБА

1.

Езда всегда была езда,
На санках, на телеге.
Изба всегда была изба,
Хоть князю, хоть калеке.
Крыльцо — боярское крыльцо,
А окна — солнца блески.
А в окнах женское лицо —
Ну, очень интересное!
В избе не айн,
В избе не цвайн,
А выводок огромный.
И всяк имел солидый пай —
Не габаритность комнат;
А тот единственный паек —
Труд до седьмого пота.
Пусть ты натурой мотылек —
Закружишься в работе. 
Отец и был в семье отец, 
Что тяжелей — то плечи.
Он и душа, он и храбрец, 
Он и лампадка к свечке; 
Не щупал чьих-то там мамзель,
Своя — ядрёны груди, 
Постель — горячая постель, 
И нежность не от ссуды. 
Жена и есть в семье жена —
Юлой кружилась вечной, 
Была мила, была стройна, 
Хоть в праздник, хоть у печки.
И вот росло, и вот цвело
Российское семейство.
Державе — радость и оплот,
Порыв, святое действо.
От той избы катился гуд
В поля и огороды.
И поставлял могучий труд —
Всё до последней моды.
Так вечно было на Руси —
От Калиты до прочих.
Великий Пётр, что грязь месил,
Морям махнул платочком.
О Русь моя, о мать моя,
Ты никогда не лгала!
Вещалка — слушали края...
О, как ты куковала!
И то «ку-ку» шло от избы,
Через леса и реки,
От тех дверей, от той трубы,
От хлебных от сусеков.

2.

Этот дом стоял на взгорке: 
Был фундамент — я те дам! 
То гнездо возвёл Егорий 
Под молитву, будто храм; 
Что наличники резные, 
Что уютное крыльцо. 
Чтобы снились сны лесные —
Под подковой колесо. 
Бревна он купил далече, 
Под метельный зимний гул 
Те стволы, как божьи свечи, 
Из Борисовки тянул. 
Избу строили артелыю: 
Зятевья да и братки, 
Песни пели и потели, 
Возводили мужики... 
Осень листья осыпала, 
Надвигались покрова.
Отзвенела наковальня,
Заготовлены дрова.
Дарья печку затопила.
Поп Василий освятил
Дом и с фронта, и с затылка,
Чтобы дьявол не крутил.
Было в горнице застолье.
Эх, гулял мужицкий пыл!
Песни сыпались про волю,
Как Тимоня жил да был.
Да ещё, как Стенька струги
По реке пускал большой.
Веселилась вся округа,
Не был, видно, стол пустой...
Из Донца — в котёл стерляжка,
Из Валуек — окорка.
Наливали не из фляжки,
Из бутылей, зная как.
Воздавали дань смирновке,
Потому как в водке той
Бес-то бес, но очень ловко,
Тряс веселой бородой...
И из этого из дома
В мир Рагозины пошли.
Тут и зодчий был, и кормчий,
Даже доктор Айболит.
А уж те, что век пахали,
Те — им не было числа...
Хлебом Русь благоухала —
Очень вкусный хлеб пекла,
На базаре — вот свежина!
На базаре — горы кур!
Эх, калина! Эх, малина!
Эх, величие натур!
У Рагозиных — всё в лавке,
Всё, отменное, берут.
Может, только нет какао?
От какао — мухи мрут.
Но зато чаи-чаища,
Плюс баранки, плюс медок!..
Эта очень гарна пища,
Как иной сказать бы мог.

3.

Пришли!
Они тогда пришли
В кожанках, в портупеях.
На лозунгах одно:
«Круши!»...
Возникли партячейки.
И мор побрёл по всей земле —
По избяным угодьям.
Не стало блеска эполет
И ваших благородий.
Не стало Бога и креста,
Сударыни и старца;
В саду — лошадка без хвоста,
Клинок разбит гусара.
Всё — в прах!
Летят колокола,
Дворцы — гальюнов ужас!
В запретный лес пришла пила
И смертоносно кружит...
Осиротела та изба,
Что век людей кормила.
У землепашца — лик раба,
Подворье — что могила.
А тех крестьян, а тех людей,
Bсex— комарам и мошкам,
Во имя пролеткульт-идей,
Во имя соцдорожки.
Встречал потомков тех крестьян
На Енисейских кручах
И у подножия Саян,
Молчанием обученных...
Осиротела та изба,
Что строил тот Егорий.
Торчит лишь чёрная труба
Да тополь на подворье...
Но как-то вдруг заметил я:
У родника — срубочек
На тропочку уставил взгляд,
Как звёздочка из ночи.
— Колодец прадеда живёт,
Пульсирует, родимый!..
У малого упрямый рот,
В фигуре — сильный климат.
— Ну а подворье? Ну а дом? 
Ну а изба?.. — спросил я.
— То непременно возведем, 
На то она и сила!..
Я верю:
Быть еще избе,
И фермеру, и ладу,
И петуху, и той трубе,
Той, что дохнёт
В прохладу.


ДОРОГА В СОРОК ПЯТЫЙ

I.

Юность моя под звездой кочевала,
Юность моя нецелованной шла,
Юность моя обелиском вставала,
Юность,
Взлети,
Встань на оба крыла!

II.

Смертельно усталый,
Махоркой пропахший,
Молчащий до срока,
Как дот,
Вернулся.
Молюсь я отцовской папахе,
Что шла сквозь семнадцатый год.
Как будто я сам не стонал у распятий,
Как будто к виску не тянулся мой страх,
Как будто со мной не прощались ребята,
По рации,
Смерть повстречавши в горах...
Сижу и молчу в материнской хатёнке,
Как будто в патроннике старый патрон.
Мурлычет котёнок —
Целую котёнка,
Ремнями скриплю,
Как обшивкой вагон,.
Прости меня, мать!
Не пою и охрип я
От жгучих затяжек,
От горьких глотков.
Пусть горница наша,
Пропахшая липой,
Поможет забыть мне
Зрачки чужаков.
Прости меня, мать,
Я в кирзовых притопал,
До лоска ли было,
До блеска ли мне.
Я видел разрывов
Горячие топки
И слёзы прощаний
Познал на войне.
Прости меня, мать,
Что седин твоих заросли
Не гладил рукой,
Не молился на них.
Война научила и вере,
И ярости,
То я,
То меня ударяли под дых.

III.

Никем не обласканный,
Никем не утешенный,
Рифму искал,
Как в древности шёлк,
И вдруг
Репродуктор,
Как ветер заснеженный:
«Победа!??»
Я рифмы тогда не нашёл.
«Победа!» —
Ревели счастливые глотки,
«Победа!» —
Гудок заводской тянул.
А мне хотелось
Забраться в лодку,
И старого паруса слышать гул.
Вот он Байкал!
Рядом! Чудовищный! 
Чудовищно-страшный 
В своей красе. 
А тут ещё чаек 
Горластое сборище, 
В белых мундирах, 
Галдит на косе. 
Байкал плескался 
В каменой чаше, 
И в чреве таил 
Прибоев заряд. 
Валун обхватив, 
Со степной растяжкой, 
Песню покатывал 
В горле бурят. 
Вот так сорок пятый 
Я встретил в Иркутске. 
Но вновь эшелон: 
На Восток! 
На Восток! 
Гудела побудка, 
Гудела побудка, 
Закрыл я глаза. 
И вот в эти минуты 
Увидел вдали 
Материнский платок.

IV.

Мы в вагоне едем с Васькой:
Назначенье — новый полк.
Васька очень любит сказки,
Понимает в рифме толк.
Говорит он мне:
«Дружище!
Должен я стихи писать,
Я могу прожить без пищи,
А без песен — как сказать!
У Донца лежит мой батя, .
Вот в чём истина и суть —
Я солдат и о солдате
Напишу когда-нибудь...»
Я смотрю на Ваську тихо,
На упрямость глаз и скул.
Этот может.
Мчатся пихты,
Семафор, на караул!
Позади — завод Петровский,
Впереди еще Чита...
Что нас ждет:
Иль марш бескровный,
Или смертная плита?
А пока несутся ели,
На стоянках — омулёк.
Всё, что знали, всё пропели,
«Раздавили пузырек».
Мы в вагоне едем с Васькой:
Назначенье — новый полк.
Васька любит очень сказки,
Понимает в рифме толк.

V.

Сухая падь.
В сухую падь
Летит тревожный ветер
Спать.
Он ткнётся стопудовой
Птицей
О сопку,
У излучин вод.
Река Аргунь.
Тальник.
Граница.
Ночь...
Тихо.
Сорок пятый год.
Ромашек запах. Запах ила.
Трава пехоту приютила.
А за кордоном тишина,
Как будто вымерли японцы,
Как будто можно
Без гранат.
Шагнуть туда,
Навстречу солнцу...
Но вот — ракета!
Хвост её,
Как обелиск в ночи встаёт.
Сметая на пути кордоны,
Рванулись танки на Хайлар,
И жизнь моя
Вошла патроном
В удар,
В нацеленный удар.
За стычки все и авантюры,
За ад,
За чёрта,
За банзай,
Я кровь возьму,
А не купюры,
Высокомерный самурай!
Сухая падь,
В сухую падь
Летел тревожный ветер спать.

VI.

Хоронил я Ваську у дороги,
На чужой, китайской стороне.
И шептал,
Не веря в Бога:
«С Богом!»
Старшина сто граммов капнул мне.
«Пушанго!» —
Китаец старый охал.
«Пушанго?» —
Накидку рвал с плеча.
Да не плохо,
Очень даже плохо!
Я сквозь зубы юные рычал.
И старик со мною соглашался.
Бой утих,
Катя к Артуру ад,
И стоял старик —
Сухой и жалкий —
Между нами не было цитат.
Между нами был дымок доверья:
Мы скорбили!
Он слезил, и я.
«Капитана!
Заходили двери...
Капитана!
Будет сын моя?..»
Хоронил я Ваську —
Плакал птахой.
Горе, горе,
Ты острей ножа.
Квасов Васька!
В красной он рубахе,
Будто юный Лермонтов,
Лежал.
Был салют у той стены
Китайской.
Сел на камень,
Одинокий я.
Поднималась весть
И шла,
Как тайна —
Уходила в русские края.
Уходила к русскому порогу,
И гудела жалобно в трубу.
Облегчите, слёзы, а не боги,
Свято материнскую судьбу.
Я жалею,
Я жалею очень...
Я опять по памяти кружу!
А над Васькой плачет
Чья-то осень...
...А к могиле друга
Не схожу.


СЕВЕРНАЯ РАПСОДИЯ

1.

Что такое взлётная полоска? 
Может быть, уход из жизни плоской. 
Может быть, уход из тех канонов, 
Как уход когда-то от иконы. 
Что такое встречный ветер взлёта? 
Это сердце хлестанёт, как плеткой. 
Это — расщепленье судеб, если 
Не покрыла эти судьбы плесень. 
Что такое с места вдруг сорваться? 
Это — на профкоме не трепаться, 
Взять рюкзак, обнять свою жену, 
И сказать ей на прощанье: «Ну?..» 
Что такое взлёт больших эмоций? 
Это — костерок землепроходца. 
В холод — спирт, а в голод — сухари, 
Никаких, как водится, перин. 
Что такое рёв турбин летящих? 
Это — ты, в унтах, в салоне спящий. 
Стюардесса рюмочкой качнётся, 
И любовь-романтика начнётся. 
Что такое разом опериться? 
Стать мужчиной и заматериться 
Прямо в наглый облик бездорожья, 
Сам с небритой и недоброй рожей... 
Поднимайтесь,
Самолеты века, 
Уносите в чреве человека!

2.

— Вячеслав Семёнович Буряк? 
Будто крякнул этот старый хряк.
— Ваш диплом с отличием, месье? 
Будто тип копается в досье.
— Ваше кредо? Ваш рабочий принцип?
— Быть при нефти, но без всяких принцев!.. 
Кадровик смеется от души:
— Вот такие кадры хороши!
Он поднялся, сивый и спокойный,
Нес протез свой, как несут покойных.
— Колмаков! — Представился седяк. 
И теперь у Славки сердце: бряк! 
Колмаков?
Легенда!
Колмаков?!
Встреча — ну и ну! Без дураков!
— Алексей Михалыч!
— Всё! Не надо!
Мы ж с тобой, Буряк, не на параде... 
И припомнил старшина Буряк: 
Птиц усталых тянется косяк, 
Ветерок о планер ткнулся чуткий, 
Под рукой — укладка парашюта. 
И комбат, товарищ Колмаков, 
Инструктаж дает без дураков! 
Молодость солдатская святая
Слушает его, как птичья стая, 
Слушает его, как вожака. 
Тихо и с тревогою пока... 
Старшина (припомнил это к теме, 
А потом у Буряка был дембель. 
Он подался в нефтяной, в Баку, 
Стройный, сильный, в молодом соку. 
Там настигла траурная фраза, 
Будто был прыжок весьма опасный. 
И комбат, товарищ Колмаков, 
Принял омерть без всяких дураков!
— Алексей Михалыч! Значит, враки?..
— Нет, не враки!.. Посидим, однако.

3.

Буровая — мировая,
Если бур идёт как бур.
Тундра,
Тайны укрывая,
Не из тех,
Конечно,
Дур.
Мерзлота. Коварство скважин.
Ностальгия. И т. д.
Если создай мир бумажный,
Позабудь приоритет.
Он рассыплется,
Как вафля,
Этот выдуманный мир.
Пессимизм жестокий Кафки
Не помюжет, как кумир.
Здесь,
За кругом за полярным,
Во — как нужен Лев Толстой!
Нефть реальность?
Да, реальность!
Но с реальностью постой.
Геодезии — задача!
Геофизикам — ого!
Ждёт страна большой отдачи.
Ждёт!
И ждёт порой не год.
А надежды и прогнозы —
В человеке, только в нём!
Как ты шёл и как ты ползал,
На зарплату отнесём.
А в зарплате в этой самой —
Не судьба, а волосок...
И Буряк держал экзамен:
Мир жесток, и он жесток,
Мир добрей, и он добрее,
Надо — сутками не спит.
Ветер бороду не бреет.
И не кормит общепит...
Десять лет сидел он в главке.
Чистота. Уют. Жена.
Воздух он глотал — не главный,
Но заботилась казна.
А сквозь тундру,
Сквозь бураны,
Шел какой-то Колмаков...
Бушевала нефть с экрана.
Жизнь — текла, а ты — таков.
А потом узнал пpo подвиг.
Этот самый Колмаков
И голодный,
И в ледовье
Друга спас без дураков!
Потерял вот рыцарь ногу,
Но при нефти,
Но при ней!..
Вот тогда, в судьбу-дорогу,
Снялся Славка с якорей.

4. 

Сверкает мир крылом полярным:
«Надбавку дам! Добавку дам!»
И манит,
Манит,
Как солярий,
К себе тот белый тарарам.
Слабак — клюёт!
Делец — проснётся!
И мчится тот,
И тот несётся.
Но Север четко сортирует:
Того — туда,
Того — назад.
Слабак вернулся и пирует
У тещи, угодив впросак:
«Да этот Север — погребенье!
Да эти деньги — хрен бы им!».
Делец финансовую пенку
Лизнул,
Вспорхнул,
Как серафим.
Кишка тонка у этой мрази, 
Хотя он вновь торчит в БелАЗе. 
Сверкает мир крылом совиным: 
«Дохну морозами — зер гут! 
И многие покажут спины, 
Как обеззублю многих тут...» 
Прошло сквозь Славку это током 
Тогда, теперь познал он толк.
Нефть распахнула мир глубокий, 
Когда он стал матёрый волк... 
А Колмакова срезал приступ, 
Сердечный приступ, в Новый год. 
В ту ночь
То ль слезы шли на приступ,
То ль совести копался крот?..
И спирт катился из дюраля,
И звон стоял от малых фляг.
Забыл в тот вечер о морали
Геолог Вячеслав  Буряк.
Он куролесил ярым вепрем —
Крушил в жилище интерьер.
А в монологе был и пепел,
И вера всех доселе вер:
«Прости, комбат!
Я был пижоном
Те десять лет,
Прости, прости!
А ты костром пылал зажжённым,
И знал,
К каким снегам грести.
Прости, комбат!
Плюю на фетиш
Всех комфортабельных миров.
А если надломлюсь,
Как ветка,
То пусть — в снегах,
Без докторов!...»
Снега за окнами штормили.
Осиротел большой очаг.
Сидел один,
Дремал,
Как мина,
Геолог — Вячеслав Буряк.


Источник: Ураков Г. С., Ураков Н. Плывущая колыбель. Белгород, «Крестьянское дело», 1995. Стр. 56-73

На страницу автора

Наталья Крисанова, Виталий Волобуев, подготовка и публикация, 2025