АЛЕКСАНДР ФИЛАТОВ

ХОРИСТЫ
Из неопубликованной рукописи «Как это было в Редких Дворах» (1986)

Было это в прошлом году, утром я зашёл в редакцию областного радио, приятель мой был в командировке, все остальные знали меня заочно, больше по статейкам, потому чувствовал я себя, что называется, не очень, бегали беспорядочно техники журналисты, и мне показалось: ждут кого-то.

Действительно, через считанные минуты в студию прибыли те, кого высокомерно и немножечко с ехидцей обзывали артистами. Так мне сказали и тут же разрешили посмотреть и послушать запись. Три или четыре работника одинаково ухмылялись, вознося глаза к потолку.

Из соседней комнаты доносились шум и возня, настроение у меня было нехорошее и откровенно я подумывал: как бы исчезнуть незамеченным, однако медлил, и больше от того, что надо было проходить через ту комнату, где находились приезжие, на радио же я бывал гостем редким и как себя повести, не знал.

Но что-то планировал, и уже получалось, как дверь настежь — смотрю приятель мой.

— Ты же в командировке! — крикнул я вместо приветствия и пошёл навстречу.
— Сиди смирнёхонько, только что приехал! Как Чацкий, «с корабля на бал...» и привёз хор.

Сейчас послушаешь...

— Хор? Но откуда?
— Ваши... Редкодворцы! Москву покорили... Только что со смотра, гастроли будут! Потом, потом остальное, сиди и не дышь... А лучше в сторонке… Некоторые тебя преотлично знают…

Хористов было немного, я насчитал двенадцать, ждали кого-то ещё, но «кого-то» не было, стал рассматривать, первое, что бросилось в глаза, будто видел их всех и разговоры их слышал, в деревенских домиках видел, у телятника, в клубе, на фермах. Но, всмотревшись внимательнее, понял вскоре — совсем нет, наверняка знаю пятерых, остальные… То-то годы болезней да учений… Кто-то и не земляк вовсе, кто-то из детей и подростков вышел.

— Они будут в костюмах? — спросил я приятеля шёпотом.
— Зачем же?.. Ах, это! — он глянул на узелки, потом на меня, улыбнулся и добавил тихо: — Это обновы... Москву разорили...

«Как французы, подумалось мне, покорили, разорили...» Ну и словечки! Однако начал уже всматриваться пристальней. Простоволосые, некрашеные, одежда обычная для сельских мест: кофты, чуть повисшие, юбки подлинее да платки поярче, чем в городе.

В короткое время они освоились, на бегающих взад-вперёд не обращали внимания, ко мне привыкли, присмотревшись внимательнее — я был всего лишь учителем, а тут — радио! Откуда мне взяться? Да и бородища моя…

— Ну, что они там, скоро аль нет? — спросила одна из них, плосколицая, с мягкими и хорошими волосами.
— Стяпан! — почти выкрикнула другая. — Иди говори, а то аж дома будем.

Этот самый Стяпан сидел недалеко от меня. Я не знал его совсем и принял было за постороннего, как и сам, но скоро убедился, что ошибся. Невысокого роста, спокойный и интеллигентный человек был руководителем...

— Сейчас, — сказал он и заторопился, — сейчас, девчата.

И ушёл в узкую дверь.

— Не Стяпан, а так доброта одна... Всё кланяется им. Я б показала! А то дорога — длинная ещё, — громко сказала чернобровая красавица соседке.
— Ну с чего ты так? Он стеснительный...
— Знаю, что стеснительный... А мне какое дело? У меня там детишки, как мурзики, теперь, поди две недели некупанные... И Петька поросёнка пропил, вот, ей-бо, пропил, сердцем чую, изнылось всё... Да что там!
— Прям, так и пропил, твой и пьёт-то по праздникам.
— Это мой-то по праздникам? Типун тебе на язык...
— Ну хватит вам, хватит, — вмешался в разговор высокий мужик с могучим и торжественным голосом.
— Ты ещё, гля! Ясно, кого защищаешь... Ты хоть жинке купил гребешок? Молчишь! То-то, тебе, как город, только и думки о пивнушках ...
— Ну хватит тебе... Я б купил... да знаешь. Ах, со своим гребешком подъявилась. Что она — без гребешка? Я ей получку целиком отдаю. И вообще! — вскрикнул он, во где у меня ваши гребешки!

Засмеялись все шумно, потому что мужик думал-думал: где гребешки, да и на горло показал.

— Я певец! — оправдался он спокойно.
— Что бы ты делал без нас, а? Певец нашёлся...
— Я веду вас.
— О, прошу тишины, — говорил незнакомый мне человек, входя вместе с руководителем коллектива, — хочу вас послушать.
— Как послушать? А ты кто?
— Ну... Скажем так: композитор, устраивает?
— Устраивает... Только слушать что? — проговорила одна.
— Да, да! Чего слухать-та? — певуче подхватила молодая женщина с голубыми глазами, и добввила тут же: — Чего слухать-та? Споём и включай радио! Там всё будет.

Назвавшийся композитором улыбнулся ещё больше, сказал руководителю:

— И как вы, Степан Васильевич, управляетесь с ними?
— Да уж, — неопределённо проговорил и плечами пожал Степан Васильевич, — управляюсь.
— А что, Стяпан Васильевич! Его-то мы понимаем...
— Ладно, ладно, — произнёс негромко руководитель. — Нехорошо так, Ольга Семёновна... Прошу становиться.

Меня поразило то, как становились артисты. Будто в первый раз всё было, будто бы Москву не покорили: подталкивали друг друга, галдели, вроде и места не знали своего.

— Да сбок Дашки ты стоишь, Светка!
— А ну её...
— Чего ж так?
— Не стану, сказала…
— Ну, Света, Света, потом будете обсуждать: что да как! — проговорил Степан Васильевич.

Света тотчас послушалась, все стали, как желал руководитель.

«Внимание! Идёт запись!» — сказал голос в репродукторе, и вспыхнула красная лампочка.

— Поём «Травушка не клонится, не мнётся под ногами...» — прошептал Степан Васильевич.

И молча все двенадцать кивнули в знак согласия.

Тишина в прохладной и притемнённой акустической комнате стала исчезать, гонимая нежным, лёгким голосом Светки. В песню входили другие голоса, будто по сумеречной сельской улице шла та самая Светка и пела. Ольга Семёновна подслушала думу её и пристала по пути, потом Дашка, ещё кто-то, ещё… А у самой околицы высокий мужик попался и пошла песня над степью... Я сидел и боялся выдохнуть, моргнуть боялся... Трава высокая, в колено и выше, соцветьями кивала, а злаки колосом, и не мялась, не клонилась под ногами; потому эти певцы, усталые от работы, с тяжёлыми руками, вдруг показались мне летящими над степью, над самой травой. Светка летела выше других, как ночной мотылёк, то плавно, то взмывая, то боясь поранить пестик цветка, садилась в чашечку колокольца и нектаром освежала себя, разгорячённую. Позже других вошёл в песню высокий мужик:

И травушка не клонится,
Да клонится головушка...

За плугом ли тяжело? Лошадёнка притомилась, упала голова пахаря, и слезы не смахнёшь. Пот руки залил и прикипели они к поручням плуга... И смеётся трава, и колокольцы не нектаром дышат, землю кореньями оплели... Не вывернуть пласта.

Да клонится головушка
Бессильная...

Голос ни на миг не прерывался, будто два певца в одном были, и когда плакал и вздыхал один, другой вёл песню, передышку давал.

Да бабёнка с детушками...

И фальцеты вторглись в песню — бабёнка с детушками вошли, с голосами молящими, с жалобой и упрёком: что же это, тятенька?..

Кончилась песня, я хотел сказать спасибо мужику, но он сказал мне тихо:

— А я знаю тебя, с мальства помню. Что? Затаскали небось, с болезнями-то? Поди лет пятнадцать, как из деревни увезли, а ты помнишь хоть нас? Гаврюха с хутора… Я был тракторист... А теперь и не знаю, как быть дальше... Был на родинах у соседки. Ну и прищемило — зазвали, так вышло... А милиция, как на грех — хоп! Там и выпил столько! Это ж не на свадьбе тебе, самую малость потянул, а они «права» забрали.  Ума не приложу, как дальше буду... Вот десять дён отъездил, а дальше ума не приложу как без документа... Оно на гусеничном — а всё нехорошо… Там и выпил… Это ж не свадьба — сам понимаешь…

— Откуда знаешь, как клонится головушка? — спросил я, не зная, как быть с Гаврюхой с хутора.
— Так я не знаю! Не ведомо... Сам знаешь, все в селе поют, отставать от других неохота. А так все. Как народятся, так и поют, вот мама моя — та пела, а я что... Ты же знаешь тётю Настюшу, маму мою. Три года, как померла. Схоронил, как полагается.

Неожиданно он переменил разговор.

— Слышь, ты тоже тут, случаем, не работаешь? — спросил как-то грустно и с надеждой одновременно. — Организуй-ка, чтоб теперь заплатили. А то и доехать не на что. Я, знаешь, в городе редко бываю, ясно, как приеду, дело-то наше мужчинское... В Москве с уральцем спутался, тоже пел в ихнем хоре, виды у него на песню хорошие! Говорит, мол, песня это как знанка людская... То есть сердце наше... Послабее моего голос будет, пил он многовато, ну и меня сбивал... Так мне б теперь жинке гребешок купить что ли! Организуй-ка, а?..

— Да я тут вроде посторонний...
— А чего ж сразу не сказал? Надеялся зря. Ну, да ладно! — Он отошёл.

Хористки снова заспорили, причём так неожиданно, что и не понял я причины сразу.

— Подождите, — говорила Светка композитору и Степана Васильевича звала: — Степан Василич, — скажите Дашке: была я вчера на выставке или не была? Нет, вы только скажите: была или не была?

Руководитель улыбался, поглядывая на всех, и кивнул головой.

— Вот видишь! А ты боялась купить... Ну тебя!
— И будь довольна своей выставкой, — сказала Дашка.
— Ну, товарищи, товарищи! — кричал композитор. — Вы же торопитесь, поезд скоро. Так давайте ещё хоть пару запишем...
— А ты вон хоть ему заплатишь сегодня?..
— Господи, ну о чём вы! Сейчас речь идёт о песне! А песня…
— Песня, мил человек, всегда при нас...
— Слышь, Даш, ему не докажешь. Брось... Ты б мне дала пятёрку, а? Клянусь, до двора только, сразу отдам, — шепнул высокий мужик.
— Злыдень ты, отдавать чем будешь? Вот три рубля и хватит. Всё равно ничего не купишь до первого ларька, знаем вашего брата.
— Да нет, что ты! Спроси у кумы, собираюсь совсем бросить. Ты ж знаешь, что у меня с этим делом одни неприятности, может, слыхала: документ на трактор отобрали...
— Всю дорогу об своём документе, а сам...
— Прошу тишины, друзья! — сказал Степан Васильевич.

И стихло всё снова, только магнитофоны шипели чуть-чуть.

Во солдаты уходил
От земли, от хлебушка...

И от голоса стены дрогнули, раздвинулись широким крестьянским двором. Село всё солдатика провожать пришло. Брага! Пей не хочу. Гармошка захлёбывается, усачи и безусые ходят подбоченясь, мы не мы, мир посмотрим, себя покажем... А как завыли, заплакали, заголосили хористки, не выдержал певец, голос дрогнул, ком к горлу... Знали ли они, что падёт солдатик где-либо на Малаховом кургане или в бесславной сече под Мукденом... Или палками его засекут за нерасторопность деревенскую, а то и за буйство, знали ли, что землица запаршивеет, клин на косогоре осотами зарастёт, и матушка по скончание дней надеяться будет...

Или видели ещё глазами своими, как поднялся над окопом во весь рост, и недолгие метры прошёл, и упал огненным смерчем под брюхо фашистского танка на Поле Прохоровском...

Только едва окончив песню, стали хористки жалеть мужика, будто о нём и песня та.

— Сколько дать тебе, Гаврюша? — первой спросила Ольга Семёновна.
— Хоть троячку, жинке только купить. Гребешок, а?

И стали Гаврюше взаймы давать: кто из-за кофты рубль, кто трояк из прочего места да узелка вытаскивал. А Светка говорила:

— Ты, дядя, только не напивайся, купи Сергевне что-нибудь, а хочешь, так я сбегаю, хоть теперь, магазин рядом...
— Я ж бросил... Что от водки? Одни неприятности.

Сказал он так искренно, но деньги не отдал, Пересчитал, улыбнулся и в карман сунул.

— Теперь свадебную и всё, — сказал Степан Васильевич.
— Повеселей только, повеселей! — вскричал композитор.

На свадебную долго настраивались. Чувствовалось, как трудно хористам перейти вот так сразу с заупокоя да во здравие. Долго голос опробовала старушка Анна Савельевна, запевала свадебных. И с шутки-прибаутки начинала, и застольной побасенкой гостей к рюмке звала, да сердце её болело ещё солдатиком и клином, осотом поросшим... Незваному гостю приглашение было. И рюмка горше горшего казалась...

Меня позвал неожиданно заместитель редактора. Он всегда правил мои материалы и теперь предлагал услугу.

— Не могу поверить, говорил он, чтоб героиня твоя... Да вот читаю: «Клавдия Ивановна пела по вечерам, когда семья её большая собиралась в тесной комнате...» И дальше: «Пела она тихо, едва слова выговаривая, но покоряла слушателей. Даже внук её четырёхлетний не шевелился. Сколько ни звали Клавдии Ивановну в самодеятельность — не шла. И я понимал почему: секрет в её песне особый был...» — и дальше ты рассуждаешь о каком-то тайном искусстве, свойственном чуть ли не всякому. Читаю ещё: «есть те, кому выговориться надо перед слушателем, но есть и такие, кто не может и не должен этого делать... Пение Клавдии Ивановны было сокровенным — и на сцене она была бы несчастна...» — ну, знаешь, брат, такого не бывает, тем более, что Клавдия Ивановна твоя — отличная доярка и общительная женщина...

Мне стало стыдно, и я встал. Знал уже, что очерк никуда не годится, всё в нём было лживо от начала до конца.

— Оставим, — выкрикнул я. — Выбрось всё к чертям собачьим.

— Вот и обиделся, зачем же так? Веё отлично будет, если согласишься... Послушай, я вот тут кое-что... И очерк пойдёт... Перед записью пустим...

Я был уже в коридоре, войти в студию, однако, не мог — как семафор, горела красная лампа. Сел на диван — зачем, не знал. Через полчаса хористы выходили, с узелками, чемоданами.

— Как мы пели? — спросила меня неожиданно Светка, и протянула руку. А вскоре они все окружили меня и стали наперебой спрашивать, что я, как я.
— Спасибо, — сказал я. — Спасибо!
— Ох, замучилась уже, — неопределённо проговорила Светка. — У меня свадьба через три дня, а платья не купила...  Думала в московском посидеть! Жалко, правда?.. А Вас я приглашаю. Я была вот такусенькая, но помню всё… И я плакала тогда за Вами много дней… Вот такусенькая была… — говорила Светка.

Последним вышел Гаврюша, разгорячённый, с блестящими глазами.

— Не повезло малость, деньги, говорят, хоть теперь получить можно, да вот кассир ихний заболел, — говорил он, подавая мне руку на прощанье, и тут же добавлял несколько раз: — А то б можно было и по кружечке пивка... Земляки всё же, хоть ты и учёный человек. Но земляки!

Он пошёл уже, руки пустые — ни узелка, ни авоськи какой — да вернулся вдруг и спросил:

— Как тебе мой голос?
— Спасибо, — как и Светке, сказал я ему.
— Пение — это не то, что что-нибудь... Да ладно, пошёл я. Ах, вспомнил: Ты не в куре, если похлопотать насчёт документов? Не ты, понятно! А вот если композитора попросить или ещё кого с радио?.. Да, да! Я и забыл, что ты не в курсе...

Я смотрел с четвертого этажа на улицу, по которой шла артисты, мои земляки, смотрел на редкие листья в городских тополях. Хористы удалялись и удалялись,   Неожиданно Гаврюша свернул резко, и я потерял его из виду.

Было грустно. Из студии неслись звуки. Я слушал их обрывки и понимал: там, в студии, «потрошат» ленту…  


Публикуется по авторской машинописи




Виталий Волобуев, подготовка и публикация, 2016