АЛЕКСАНДР ФИЛАТОВ

К СОБРАНИЮ
Рассказ

Прохор Семёнович — имя подфантазированное, всё равно как — подкрашенное, подремонтированное, под... и т. д. В другой раз и не стоило бы говорить об этом, но... Впрочем, всё по порядку. Место, где произошла эта история, — село, отмеченное на карте района маленьким квадратиком. Прохор родился в этом селе, в нём и умирать собирается.

Теперь его портрет в чёрно-белых тонах: Прохор Семёнович — это фуфайка всегда, кроме летней духоты, до полного износа; вельветовый пиджак с накладными карманами, вечно оттопыренными; сапоги меняет не в сезонные сроки, а когда жена найдёт нужным...

Рост не совсем определённый. Вслушивается — подрастает на пяток сантиметров, в минуты созерцательности сутулится, говорит редко — среднего в росте определить невозможно...

Из биографии Прохора. Ему лет пятьдесят пять, может, немного больше, женат, за границей был — брал Берлин, посещает бригадные собрания, выписывает..., читает и пр. Честен (по-местному «до глупости») — поднимет бурак на дороге и несёт в колхоз, правда, если по пути, вызывая улыбки и недоумения.

Сам — Прохор, отец — Прохор, дед — Прохор, а дальше какая к у крестьянина родословная?

Семёныч — местный учитель, бывший активист, бывший говорун, в молодости выступал на собраниях и сходах за колхозного и сельского. Говорил чётко, отсебятины не гнал. Сейчас отстранён за ненадобностью — оба председателя и сами не прочь поговорить — институты «покончали», чего ж ещё?

Можно было бы и окончить, но ещё один штрих: Прохор — тягун, в работе не халтурит, а упирается, где б его ни поставили, оттого по праздникам получает премии и благодарности: клетчатую рубашку из штапеля, будильник или почтовый конверт с пятёркой — всё премия.

— Работник хорош! И мужик — жила, а написать нечего о нём, ни теплинки в глазах! — жаловался как-то журналист из районки.

Потому пусть как есть, нам не заметку строчить в газету, не документ к премии делать...

Итак, день как день, как все в году — нет дождя, так сухо, не сухо, так накрапывает либо льёт. Не всё ли равно, если осень, если картошка в погребе и если двадцать четыре часа не надо ходить на работу. Лежи себе с численником — покручивай да поверчивай, что с конца начни, что с начала — всё одно. Поймёшь ли «Войну и мир» в сокращении, на одной странице в отрывном календарике или оценишь рафаэлевскую мадонну в этакой просвирной миниатюрке? А то пересматривай телепередачку из вчерашней «вечерней» программы, точь-в-точь повторённую, разве что без «Спокойной ночи, малыши!»

Так неутомительно каждый день, когда выпадает выходной, кроме последнего. В этот день намечалось отчётное собрание первого производственного участка. Прохор с утра вроде как и равнодушно отнёсся к этому. Да и что удивительного: сколько их, собраний, а все как близнецы. Потом его стало разбирать.

— Ну и что, — лежит он на диване, — выступит Колюжин, нагонит арифметики, что сочти попробуй — разделить да перемножить силёнок не хватит. Всё для чего? Ясно, под ответ подбить, под тройку, под удовлетворительно.
— Ты чего бормочешь, может, кино не нравится? — спросила жена. — Чему тут нравиться? Сто раз одно и то же.

И снова за своё:

— Признать удовлетворительно. Хитро выходит — считает Колюжин один, а ответ у всех одинаков. Не успеет рот раскрыть: «Кто за?..» — лес рук. Ответ один. Ну какая уж тут проверка, когда у всех сошлось...

— Ты опять бормочешь, как злыдень развалился, всю подушку помял!
— Так я говорю, прения попроще пойдут...
— Что, опять премии выдавать будут?

— Да нет, отстань, какая ж премил? Собрание-то рабочее, а не торжественное. Тут всё гладенько, — продолжает Прохор сам с собою, — актив без цифр дует, и формула у него словесная: работали много, но недостаточно, будем больше... Дальше одна самокритика — никому ничего не грозит, народ-то этот по найму в колхозе, не выборный — тот агроном, другой — зоотехник. А что до культ-, мед- и прочих работников, так они больше говорят для поддержания хода собрания... Никуда не пойду, надоело!

— И правильно! — подхватила жена. — Отдохни, а я «чвёрку» возьму и курёнка зарежу. Раз не торжественное, делать там и нечего, вылупаться разве? Пускай другие вылупаются, а ты дело своё знаешь!

Прохор натягивает сапоги и идёт работать на дому, жене того и надо: она знает, что не купит, не зарежет, но довольна: метровки будут распилены, курник вычищен, клетушка поправлена.

Пара объявлений из-под кисти завклуба уже красовалась на селе. Одно — на двери магазина, другое — клуба. А часов в одиннадцать побежали по дворам две рассыльные, конторская да клубная уборщицы, в руках — тетрадки трубочками и вечные перья. В тетрадках списки на нескольких листах.

— Собрание сегодня, дядь Проша, — отворила калитку одна.
— Знаю, дочка! Расписаться в тетрадке надо.
— Давай распишусь, только не собираюсь я, знаешь Аннушка, все это...
— Да мне-то что? Вы вот тут черкните, а там — не нам указывать, — подмигнула рассыльная, — разве ж я вас гоню?
— Бабка тут бутылку взяла, неудобно...
— Вот и хорошо, — подула для верности на лист, — бывайте!
— А что, может пойти? — шепнул Прохор. — В последний раз, — тут же оправдался он перед собой. — В последний всего, да сказать этому Колюжину — ну нельзя же вечно в молчанку играть. Слава богу, в жизни толком не обмолвился!

Он отставил метлу, громыхнул по дощатому крыльцу.

— Кончилось, — донеслось до него из кухни, — кино-то, говорю, кончилось, да господи, куда ты грязь тянешь, в сенцах разувайся. Рученьки мои мести за тобой прибились.
— Мать, да ты не ругайся, я притру сейчас, слышь, надумалось мне на собрание: душа не на месте... Анька прибегала, расписался я.
 — А метровки?
— Шут с ними, погодя управлюсь, после шабаша как-нибудь!
— Смотри, отец, как бы не задуло, — совсем примирительно сказала жена.

Она надумала к золовке на посиделки, потому и самой не хотелось возиться с дровами.

— Да рубашку поменяй, чистую надень, а то опять меня обсуждать будут, — снова сказала она.
— Ладно, надену, не скоро ещё.

С облегчённым сердцем он принялся за сапоги, обильно пропитал смальцем, долго тёр, сначала тряпкой, потом щёткой.

— Слышь Марья, а где мазь сапожная?

Ответа не было. Марья ушла. Прохор полез под кровать, натыкаясь на паутину, задевая за всё и ощупывая пол в потёмках. Всякие мысли навестили его. То, что Колюжин вор, Прохор знал точно, но как сказать об этом? Ни разу не говорил даже дома.

Он сел тут же на пол. Сапог — в левой руке, щётка — в правой.

— Не пойду, пускай без меня разберутся в бригадире, — подумал он. И тут же подумал: — А дулю ему, пойду и скажу, всё скаку. Завалил бригаду, зато себе домину отгрохал, Да и тёлку взял! Мол, бракованная она! А кто браковал? Сам же с зоотехником, а зоотехник где у него? Вот тут, в кулаке... Только вот как скажешь? Не минуть смеха, засмеют, скажут: нашёлся судья! Говорун объявился, язык, как мочалка слёжанная, а тоже туда — в судьи!...

Вспомнил тогда Прохор о Семёныче. Тот был мастер, что ни скажет — гвоздь вгонит. И решил он пойти к нему, переговорить, перепросить сказать за него. А уж факты у Прохора неотразимые...

Он спешно стал одеваться, но припомнил, что Семёныч в больнице. Долго стоял он посреди хаты, в наброшенном фуфайке, с шапкой, зажатой коленями.

— Была ни была, так прямо и скажу, — и он услышал собственный баритон, немного с хрипотцой. — Так и начну: «Товарищи колхозники! Вся страна борется за лучшую жизнь. Вы только посмотрите: на Чукотке вступил в строй новый комбинат, а у нас...» У нас так нельзя. Какой комбинат? Да и при чём он тут? Вчера что-то говорили по радио, но что толком, хоть убей, забыл.

Прохор отыскал «Сельскую жизнь» и начал рыться в строчках. Минут двадцать копался и удивился, не найдя ни слова о комбинате. К счастью, в газете писали о сухогрузе, построенном в Польше для нашей страны, и его-то он решил взять для начала…

Будет так: «Товарищи! В то время, как социалистическая Польша построила для нас сухо… — он заглянул в газету, — сухогруз, мы должны знать, кто расхищает добро, которое мозолями нажили...» — Нет, опять не то, вроде как поляки виноваты, а мы в стороне. А они вон какой сухогруз отгрохали.

Снова газеты: одна, другая, третья...

«— Товарищи, в то время, как мы принимаем гостей из далёкой африканской страны, должны понять одно: почему воруем у себя дома? Вот сменил Колюжин собственную корову, бесплодную и безмолочную, на тёлку колхозную, вроде как тёлка та породы не той, что всё стадо. Гляньте на неё — первым телком разрешилась, а извините, молоком до ветру ходит. Корова же Колюжина в Настиной группе стоит, только гадит, молока от неё — от той самой Насти слёз больше! Вот я и задаю вопрос: кто позволил на колхозное добро позариться?..»

Всё перепробовал Прохор: и Олимпиады в Монреале и Москве, и разоружение ввернул, и психоанализ, а как-то одни заикания получались, не вязалось что-то начало ни с коровой, ни с тёлкой.

«Выпьешь — осмелеешь!» — вспомнил он вечную тему напарника по кормовозке. — Ты вот, Прошка, за жизнь стакана не потянул, только вздыхаешь, — оттого тихий, и нудьга от тебя, словно от кобеля шелудивого. Стены боишься, Колюжина тоже...»

Прохор засуетился:

— А что, пока Марьи нет, может, и выпить?

Глянул в стол, покопался в барахле, приоткрыл заслонку в печи — пусто! Слышал, будто бабы от мужиков прячут самогон в зерне на чердаке или в мешке с мукой. Попробовал — поискал. Где там! Зря испачкался.

Пока искал, в душе всё обмякло, пришла растерянность. Не тоска, но стало спокойней. Только будильник: тик-так, тик-так, и тишина.

— Не выйдет из меня Семёныча! Не пойду никуда. Буду спать.

Спал он долго, вчистую проспал собрание. Там всё прошло, как надо: обговорили, пошумели, переизбрали...

Жена вошла, пропуская вперёд свежий воздух осени, удивлённая, уставилась на спящего мужа:

— Прохор, не заболел ли?

Как ужаленный, он подхватился:

— А? Что? Пора, говоришь?
— Так уже всё кончилось, вон Дуська пришла, поди, уже уток загоняет.
— Как кончилось?

И больше ни слова, оделся, ушёл.

Марья встревожилась, но вслед не пошла: знала, что Прохор не осрамится, не обругает никого. Какие ж неприятности можно нажить? Зайдёт к  куму — потолкуют,  сыграют в подкидного и вернётся к постылому хоккею.

Прохор, однако, не к куму завернул, а прямиком — в клуб, на парадном, как всегда, толпились, иной обсуждал то да сё, иной ждал бесплатного сеанса, а более было тех, кто соображал по рублику.

— Ну, что, Иван, пойдёшь? Смотри, магазин закроется скоро!
— Ей-бо, полтинник всего, рублишку займи до субботы, пойду.
— У тебя всегда полтинник, привык на дурнячок!
— Эх, Серёга, может ты сбегаешь!?
— Мужики, давайте быстрей, Серёга идёт.
— Шурка, сдери с брата! Вставили ведь. Обмыть надо.
— А ну его. Свои найдём — держи трояк, Серёга, да смотри — сдачу принеси.
— Зачем закуска? Буханку возьми и хватит, дома жрать будем...

Все эти обрывки фраз сыпались но Прохора.

— Хоть бы что им, — подумал он. — А я сейчас скажу, пускай слушают: «Ребята! вы вот тут столковываетесь насчёт выпить, на каких радостях? Где телушка, я вас спрашиваю?»
— На острове Буяне, — хохотнули мужики.
— Пускай говорит, он поддавши, а пьяному выговориться, что по нужде сходить, — раздался тяжёлый голос в толпе, — пускай говорит! А ты, Серёга, беги, чего рот разинул? Того и гляди — закроет. Не получка сегодня...
— Я поддавши? — хотел сказать Прохор, но только подумал.
— Что, в животноводы собрался? — пропищал ещё кто-то из молодых.
— Мужики, да вы что? Я вам про сухогруз, то есть, про Шуркина брата...
— Что, Семёныча подменить захотел? Так голоском в кукушку вышел.
— Кончай базар! Серёга несёт... У кого ключ от кинобудки?
— Эй, Прохор Семёнович! Айда с нами.

Чей-то благоразумный голос предостерёг: Не трогайте его, ему уже хватит.

— Анька говорила, что баба бутылку ему сегодня взяла, — пыхтя, выдавил из себя Серёга.
— Бот тебе и непьющий — моя дура всё в пример его ставит!
— Все непьющие, когда не дают...

А ведь справедливости ради — маковой крохи, не то что росинки, не было во рту Прохора.

Всякое после говорили в селе. И так и этак — только всё по-старому осталось. Колюжин не сердился, разве что премии теперь Прохор получал через раз, да и с кумом нелады вышли, когда тот его в шутку обозвал Семёнычем! Не чаще, как по воскресеньям, и то молча перекинутся в дурачка и разойдутся, словно не кумовья!


Публикуется по авторской машинописи




Виталий Волобуев, подготовка и публикация, 2016