АЛЕКСАНДР ФИЛАТОВ

ПЛОТНИК УРОВЕНЬ И ПЛОТНИК КАРНАУХОВ
Рассказ

Жили в Редких Дворах два плотника. Вместе домишки ставили, заборы и плетни городили, колодезные срубы венец в венец вели. На этом и дружбой сроднились. Цигарки порознь не раскурят, стакана не разопьют.

Карнаухов пошустрее был — газетки читал на досуге, книжки иногда — оттого и плешь ранняя тронула его. Так думал он, по крайней мере. Уровень лбом потуже — в войну был под началом стройбатовского старшины и в мирное время сам топором не тюкнул. Всё в колхозной артели околачивался и без неё — ни шагу.

Карнаухов постарше. На пенсию раньше вышел. А как вышел — тут же и расслабился. Путёвку дали в Сестрорецк — подлечиться. Вернулся из приморских краёв — ещё глубже морщины, сутулость больше. Пробовал бригадир раскачать его — звал то полы в коровнике поправить, то в амбаре дверь перевесить, то сеткой газовые баллоны обнести. Не шёл Карнаухов.

Уровню интересно это было, выведать всё хотелось что к чему — и так подступал к другу и этак, а тот — молчок, только пару слов бросит, словно на ветер:

— У меня, Уровень, своя работа... И посурьёзней.

Подивится Уровень — и на работу идёт с топориком да ножовкой. Возвращается с шабашки — сидит Карнаухов; вечером Уровень с ведром к колонке — снова сидит приятель.

— Какая такая у него работа? — думает Уровень. — Вот и антенна плашмя на земле лежит с прошлой зимы, и у зятя шифер на гараже, как потоптались по нему... Нет, тут что-то не так! Тут без того — не то...

Не вытерпел как-то, под мухой шёл от свояка. Надо бы другой дорогой, но нарочито круг дал.

Карнаухов, будто сова надутая, на лавке мучается — сидит. И палкой у ног что-то малюет.

— Здорово! — говорит Уровень. — Скучаешь?
— Чи-и-и, — отвечает тот, подвигаясь и место давая. — Не перебивай! Не видишь, дело делаю...

Гыгыкнул Уровень. Перебил, не постеснялся. Сказал, словно заговор готовил:

— Подсобил бы мне, а? По старой дружбе.
— Что подсоблять надо?
— Сараишко новый решил поставить, обапалков выписал... Как-то самому несподручно.
— Нет, Уровень, не могу.
— Что ж так, что не можешь другу уважить?
— По камню я теперь, по камню пошёл... С деревом начисто покончил...

Уровень поначалу снова гыгыкнул, потом глазами так заработал, что они, будто лопасти, на четверть повернулись,

— По какому такому камню? — спросил он осторожно и опасливо по сторонам глянул.
— Начал по кирпичу, красному и силикатному, но это, брат, пока, временно.

Не понял Уровень, хотел плюнуть — да домой. Но задело за живое уж больно.

— Чего язык-то стружишь? Вон телевизир на гвозде смотришь, кобели по двору шастают, как по улице... А тоже в дурь — по кирпичу! Красному, силикатному! Да ты его в руки брал хоть раз? Обленился ты, Карнаухов! Обленился — на пеньзии. А как на курохт съездил — совсем, выходи строиться... Труха посыпалась! У меня мозоли на руках — во какие, глянь! С детишками весовую ставлю. Нет, чтоб товарищу верному помочь — так он ещё фантазии разводит... Запаршивел ты — и весь тут мой сказ!..

— Уровень, — мирно сказал Карнаухов, — я всегда тебя подозревал. Замечал и раньше, что ты колун колуном... Да ты сядь и послушай, не дёргайся, как живчик. Послушай! Вот сижу я на лавке — и думку думаю. А ты порешил, что бездельничаю. Нет, брат! Как бы не так... Сорок лет мы с тобою плотничали да столярничали, от хаты к хате ходили, от свинарника к свинарнику, деревню после войны ставили... Правильно я говорю?

— Ну и что? — нетерпеливо спросил Уровень.
— А вот покажи-ка ты мне, плотничек, где оно, наше-то осталось?.. Не перебивай... Две хатёнки всего — твоя да моя — и те валятся, с завалинок гниют. Остальных — нет. Нема уже их! Редко даже какая закутком для козы стала. Другие так просто в печках сгорели. Дымом истекли туда, в небушко, Уровень! Истекли, Уровень! Да сам ты погляди кругом. Вот у Панковых — знаю, что халтурщики кладку вели, а поди, в мастерах ходят, в почёте жизня ихняя, И помрут — все поминать будут, мол, вот были такие в Редких Дворах... Да это что! Так я и. раньше подумывал, а как съездил в Сестрорецк... Да что там слова! С тех пор и решил на кирпич перейти. Научусь как следует, потом — на камень! Есть такой — дикарь называется, на горах да под землей растёт...

Карнаухов вздохнул тяжело и как-то лукаво посмотрел на Уровня.

— Сдурел ты, товаришочек! Обленился... — прошептал Уровень. — Вроде ты и не намного старше меня, а заплошал как!

— Может, оно и так, может, и заплошал, только мне хорошо так жить и строить так хорошо... Вот повозили нас там — насмотрелся... И знаешь, что удумал: отсюда, где сидим теперь, поведу я аллею — липовую и кленовую — до самой Катьки Райковой. В два ряда аллею, Уровень.... Довожу, значит, до Катьки — поворот направо, дальше-то лужок сплошной...

— Почему ж направо? — перебил Уровень.
— Да потому и направо, что там лужок сплошной. Задумал я там поставить фонтан — из мрамора. Тоже камень такой, только шибко культурный... Ох, и любил же его Расстрелий! Так вот, повернул я — и по бурьянам — до Ольховского колодезя... На месте колодезя ставлю я беседку и стадион для детей рядом. Крытый такой весь, ну, как в телевизоре — видел? Это когда на коньках катаются — прыгают и разные ласточки выделывают... Простенки у меня белые, а внутри — облицовка разноцветная, стекло кругом, чтоб солнце не задерживать... Так обидно мне стало, Уровень, как посмотрел я на Расстрелия! Обидно от того, что мы — вот такие, что всю жизнь хаты рубили — всё чтоб пониже, чтоб окна — как дырки в скворечнике... И ответ за это на нас с тобой, Уровень!

— Для чего ж, если не секрет, беседка твоя? — закричал неожиданно Уровень. — Для чего ж все эти глупые фантазии?
— Чтоб пришёл ранним утром и посидел. А то и вечером...
— Как это? Посидел, говоришь? Хе… Посидеть и тут можно, за шею не капает, чай? А как дождь повалит — чего ж сидеть на сквозняке да насморку ловить?
— Ну, так просто — посидел, подумал, побеседовал мирно с кем-либо...

— Ты не то, Карнаухов, загибаешь, не то язык твой дурной стружит. Стадиона ему захотелось. Это мы-то с тобой кататься будем? Или как?.. Я включу телевизир и смотрю с бабкой мирно да ладно, оно мне и приятно, а хоть и задремлю всё ж на диване... А у тебя антенна с зимы валяется, телевизир на гвозде смотришь...

— Ладно тебе кривить. На — гвозде! Потому и валяется, что задумался я серьёзно...
— Шелёвку бить некому! — закричал Уровень. А он задумался. Учёный какой сыскался!
— На шелёвку другого поищи, я по камню теперь, понял?
— По камню, по камню! Короедная твоя душа... Тьфу, связался, аж затошнило от дурацких слов! Пошёл я, не о чем мне с тобой болтать, сарай надо ставить... А тебя я десятой дорогой теперь обходить буду, Ишь, Расстрелин какой...

И пошёл Уровень с топориком под мышкой. Пошёл доски приколачивать — где взакрой, а повыше, подальше от бабкиных глаз, как придётся...

Карнаухов остался один. Ведёт он свой узор — то веерком раскинет камень на перекидном мостике, то фонтан лепкой украсит.

Звёзды высыпали густо-густо, и фонари на ферме вспыхнули.

— Интересно, да, очень интересно, — думает и прошёптывает Карнаухов. — Как это через сто лет будут говорить о нём? Вот, мол, был один большой строитель — звали его Карнаухов... Любил он камень дикий. И культурный. И кладку вёл, какую теперь не ведут... А может, и не вспомнят?

И говорить не будут? Какую ж там кладку, когда топор взял в руки...

Он прикинул, когда взялся за ремесло свое плотницкое и столярное. И поёжился, будто от ветра, ледяного и жгучего.

— У Панковых шестеро было, кажется... Осень дождливая, а в землянке — вода по щиколотки. И Антон пришёл с Перекопа без ноги и с шеей порубленной...

И так явственно вспомнил его голос Карнаухов:

— Давай, парнишечка, зови приятеля своего, — хатёнку поможете поставить. Христом богом прошу, пропадают детишки...
— Не умею я, дядя Антон, ничего не умею! — кажется, так ответил ему тогда Карнаухов.
— Я, сынок, тоже не умел драться за народную жизню, а вот пришлось, — не посрамил имени своего и общества нашего деревенского...

И кривенькая вышла та хата, больше на тарный ящик смахивала, чем на жилище, но выходили из неё несгибаемые Панковы — трое на поле бранном полегли под Курском, и остались трое, и новые народились...

Хорошо думалось Карнаухову, когда звёзды высыпали густо-густо и весь небосклон заполонили...

Жили в Редких Дворах два плотника. Вместе домишки ставили, колодезные срубы венец в венец вели, вместе цигарки раскуривали и по рюмахе пропускали вместе... И жил в городе Санкт-Петербурге мастер Расстрелли…

Публикуется по авторской рукописи




Виталий Волобуев, подготовка и публикация, 2016